Зимние сны

Предисловие

 Записывать свои сновидения я решил только зимой. Наверное, что-то медведи своей спячкой навеяли, а, может быть, и простая безграмотность. Сами посудите, напиши я эту книгу в четырёх частях, соответствующих четырём временам года, что бы вышло? Мы знаем дилогии, трилогии… четыре книги «Войны и Мира» Толстой назвал роман-эпопея, и он таки имел на это право. А мне что делать? При моём-то анти жанре и малых объёмах? Какая там эпопея? Квадрилогией назвать, что ли? Нет, увольте. Остановимся на одной части: «Зимние сны» – коротко и без претензий.

В начале любой книги принято давать разъяснение, о чём она. Это придумано для ушлых читателей, которые, просмотрев предисловие, уже могут принять для себя решение, читать ту или иную книгу до конца или нет. Понимая это, опытные писатели даже нанимают ещё более опытных, которые могут представить их произведение в самом выгодном свете, поэтому в наш век всеобщей графомании книжные полки книгочеев завалены томами, прочитанными не далее первой главы. Не желая вводить потенциального читателя в заблуждение, предисловие я решил написать сам. Недостатки образования и прогрессирующий склероз подтолкнули и к самостоятельному написанию эпиграфа.

Несколько слов о жанре этого произведения. Вы же привыкли сразу знать, что перед вами – роман, повесть, сборник рассказов или что-то ещё? Какой же жанр ожидает вас сегодня?.. А, никакой. Автобиографией это назвать нельзя, хотя главы, написанные вот таким жирным курсивом, полностью биографические. В них приведены подлинные имена, фамилии и события. Ввиду присутствия таких глав, это нельзя назвать и сборником рассказов.

Это сборник снов, а сны я вижу долгие, подробные и цветные. Иногда за ночь можно прожить целую жизнь, на завтра же до утра в голове обыгрывается какая-то мыслишка, размером не больше анекдота. А иной раз, вдруг, нахлынет какое-то воспоминание детства, которые я очень люблю, и всю ночь качает меня в своих тёплых объятиях.

Не ждите единого стиля. Где-то будет смешно, где-то грустно, что-то вы пролистнёте, не задерживаясь взглядом, а, прочтя другое, надеюсь, отложите книгу и задумаетесь. И я тут не виноват. Просто сны приходят из разных лет, а я, как тот чукча, пою о том, что вижу. Если какая-то главка написана совсем уж по-детски, будьте, пожалуйста, снисходительны, значит, мне этот сон навеял я же, но лет, допустим, восьми. Соответственно, если вам что-то покажется чересчур мудрёным – это тоже я, но из будущего, где опыт борется со всё чаще побеждающим маразмом. Интересно, как там?

Впрочем, достаточно вступлений. С чего начнём? А, давайте с Рождества Христова. Да, не нашего, а католического, чтобы потом и наше не упустить. Заодно и Новый год встретим. Я вообще люблю в Новый год… впрочем, всему свой черёд. Поехали!..

ЗИМНИЕ СНЫ

                                ЭПИГРАФ:

                  Отражения Бога – ангелы, живущие в райских кущах.

      Отражения дьявола – бесы. От хаоса их дорога.

Отражения бесов и ангелов смешались в бессмертные души.

                     Живут чередой отражения душ – люди, забывшие Бога.

25 декабря

Чтобы полететь, нужно не просто подпрыгнуть, а как бы потянуться всем телом в направлении прыжка. И, главное, надо знать, что всё получится, тем более что за плечами многолетний опыт. Можно помогать себе руками, делая движения, как для плавания брасом, но это только для моральной поддержки. Если уверен в полёте, то обойдёшься и без рук. Самое важное – не сомневаться.

Хорошо сначала для тренировки спуститься с пятого этажа по лестнице, не касаясь ногами ступенек. Для этого необходимо прыгнуть в лестничный пролёт «ласточкой», то есть головой вперёд и раскинув руки. Подлетая к последней ступеньке, ухватиться левой рукой за перила и, стоя на ней, выбросить ноги вперёд. Затем перевернуться на сто восемьдесят градусов лицом вниз, сильно оттолкнуться левой рукой от перил, а правой от стены и продолжать полёт, повторяя процедуру отталкивания и разворотов на каждой площадке. Тогда, выбравшись во двор, можно направить себя вверх сразу, безо всякого подпрыгивания.

Одинаково приятно летать, как на улице, так и в помещениях. Удивительно только то, что к радостным ощущениям от самого полёта в последние годы прибавилось и чувство удовольствия от восхищённых взглядов наблюдающих. Приятней, когда на тебя смотрят. Что-то от эксгибиционизма, да ничего не могу поделать. Приятней. Раньше на тех, кто внизу и внимания не обращал, есть там кто или нет. А теперь смотрю. Если есть – полёт приятней, если восхищаются – приятней вдвойне.

Странно. Пятый десяток, а всё летаю. Дело даже не в рождественской ночи. Во-первых, я не католик, поэтому и не рождественская ночь для меня сегодня вовсе, а, во-вторых, я позволяю себе свободно парить и в другие религиозные и светские праздники. Да, иногда и в будни как воспарю… хрен поймаешь.

Говорят ещё, что когда летаешь во сне, то растёшь…

Что? Я не сказал, что летаю во сне? А вы как думали, наяву что ли? Конечно, во сне. Только разницы для меня никакой. Жизнь во сне богаче сна жизни. Уж интересней и разнообразней-то точно. Докажите мне, что сон и не есть настоящая жизнь, а состояние бодрствования – только отдых для разыгравшегося в ночи воображения. И что первично, мысль или тело? Кому как.

Кстати, господ докторов просим не беспокоиться. Все мы немного лошади, но каждый ржёт по-своему. Сами, небось, крокодильчиков с плеча стряхиваете, а я спать люблю. «Уснуть и видеть сны…». Шекспир, между прочим.

Вот описать бы всё это, да таланту нету.

Но, чёрт возьми, ведь интересные же мыслишки приходят иной раз. А картинки прожитого, облагороженные годами. А предсказания, что доказали право на существование тем, что сбываются. Да и бессонной ночью такое может в голову прийти, что только держись.

Решено. Буду записывать потихоньку. Для себя. А если кто и прочтёт, то это его дело. Не бросит после первой страницы, так сам виноват. Сегодня же  и начну, и будь, что будет. Итак…

Сегодня я опять летал.

Чтобы полететь, нужно не просто подпрыгнуть, а как бы потянуться всем телом в направлении прыжка…

26 декабря

Луна снова была полупьяной. Она лежала не горизонтально, как на Востоке, но и не по-нашему. Кривая луна навевала кривые мысли. Дом – забытье, дети – счастье, семья – семь, пять, один, я… всё равно – один. Хотелось пива… и курить. Пива хотелось больше, потому что сигареты были. Беспорядок в доме вечный, вечный… устал. Легко быть одиноким в толпе. Сегодня меня много в пустой квартире. Ленивое похмелье толкается с философствующим самомнением, поднимая с кровати и заставляя писать.

Но не о чем. Лучше пойду за пивом…

27 декабря

Опять болела голова. Да, и сейчас болит. Точно знаю, что Он предваряет болью свои награды. Или награждает, если терпеливо переносишь боль? Какая разница? Главное, терпеть, да и воздастся. Например, если голова болит с похмелья, то маленькой наградой и будет само похмелье. Твёрдо могу утверждать, что похмельный стакан во сто крат приятней того – пившегося на сухую, ради праздника там или по поводу какому. А уж если Рододендрон в большом глиняном горшке на голову или гвоздь через кроссовки, так это, как минимум, к деньгам. Ежели ж через мордобой пройти… с ломанием рёбер, а лучше черепно-мозговыми, то радость потом будет большой и долгой… – счастье, в общем.

Буду терпеть. Не привыкать…

28 декабря                                   1977-1980 годы

А, всяким баловались, всяким. К примеру, ехали мы в командировку… И не вспомню уж, куда и ехали. Так… поезд, купе, трое нас. Выпить нечего, но народ подобрался чистоплотный, поэтому одеколон был. Мы и начали от безделья, в основном, а больше из-за куража молодецкого какого-то в «двадцать одно» играть. Причём, именно проигравший должен был выпить напёрсток «Тройного» одеколона. Первым-то как раз «Тройной» открыли. И напёрсток…, да, да, тот, что на палец надевают, под рукой оказался. Запивать разрешалось, так что не так и противно было. В общем, за вечер уговорили мы и «Тройной», и «Душистую сирень», и третий какой-то.

Одно плохо – дня три потом вся еда так ароматизировала, как будто в парикмахерской питаешься.

А, было другой раз: праздновали мы день рождения не к ночи будь помянутого Фрумана. Влили у  него на кафедре три бутылки сухого в три же молодых тела. Это ж растущему организму  только для аппетита. Ну, вот и ситуация: десять вечера, то бишь по тем временам ничего не купишь; воды в здании по причине  недавнего пожара ни капли; со стаканами в связи с антиалкогольной компанией – днём с огнём; сухого по жадности уже не синь порох; а слегка окосевший Фруман «рожает» полулитру чистого медицинского. И закусь есть! – один леденец «Барбарис». Не знаю, как там немцы или японцы какие, но мы и из горлышка без запивки  справились, барбариской занюхивая. Правда, Фруман, гад, делая последний глоток, её в одну харю сожрал.

Ох, вспоминать можно…

Вот Лёха-одеколончик. Он на все посиделки только со своим стаканом ходил. Оно, конечно, парфюм пахнет приятно, но не из стакана всё-таки. А так как он пил принципиально только одеколон, за что и прозвище получил, то чужой посудой ему пользоваться не позволяли.

Самое весёлое так у Вадика Рыбакина было. Мужик закончил ГИТИС, числился в Москонцерте, но по причине беспробудного пьянства на работу не выходил и зарплату не получал. Проживал он в трёхкомнатной квартире, где каждый гость встречался на «ура», так как появляться с пустыми руками считалось неприличным. Гости в доме были всегда!

Вспоминается одна ночь, когда осталось нас в Вадькиной квартире трое. Ни копейки денег и, главное, кончились сигареты. Справедливо решив, что в нормальном виде ни одной машины ночью  нам не остановить, мы решаем брать на удивление. Ободрав занавески и раздевшись до трусов, задрапировываем себя под римских патрициев и отправляемся на трассу пугать несчастных таксистов. Ошарашенные водители действительно тормозят и, узнав, что нас «забыла пьяная съёмочная группа», предлагают довести до студии. Но мы твердо стоим на своём: «Эти сволочи, наверняка, вернутся», – и просим несколько сигарет да пару рублей на случай, если всё-таки про нас забудут. Сигареты дают охотно. Денег не дал никто! Под утро подмёрзшие, но с большим запасом курева возвращаемся в свой злачный уголок.

Гром звонка долго не доходит до сознания. Первым реагирует хозяин квартиры и шлёпает (а как ещё ходят в шлёпанцах?) открывать. Картина достойна кисти…, ну, большого художника. На пороге стоит Юра Мещеряков (Юр, прости, если ты сегодня уже засветился в телевизоре, то в те годы мы таки студентничали – не осудят, чай). Но как он стоит?! Элегантная тройка, галстук на сияющем чистотой воротничке рубашки, глянцево сверкающие штиблеты поверх новых и чистых носков, в холёной ручке «дипломат».

- Болеете, сволочи?

- Х-хр-шх…

- Вижу, не здоровы.

- Дык, ты ж сам вчера с нами…

- Молитесь на меня, молитесь!

- Завсегда, ваше благородие. Ты чемоданчик-то открой, ангел небесный.

- Корочка чёрного хлеба есть? Вода?

- Ну, дык…

- Всё на стол.

Стол сервировали секунды за три… и вот, водружённый в центр, медленно открывается тот самый «дипломат».

- Мама моя! Это что? – чемоданчик заставлен двухсотграммовыми аптекарскими пузырьками неопределённого цвета.

- Напиток «Резоль»! Некоторые глупые люди с его помощью борются с перхотью, но посмотрите на мой цветущий вид.

Вид, действительно, внушает, голова болит, и мы решаемся.

Быстро проходим азы приёма внутрь… А, вы как думали? Если холодную водочку, к примеру, нужно предварять маленькой ложечкой чёрной икорки и приглаживать какой-нибудь горячей и острой закуской, а Шампанское просто необходимо оттенять клубникой (я о настоящем Шампанском), то напиток «Резоль» тоже имеет свои непреложные правила потребления. Несмотря на крепость (градусов восемьдесят), разбавлять его категорически нельзя. От воды он бледнеет и, по причине непонятной химической реакции, дав обильный осадок, в горло уже не идёт. Слабаки, конечно, пытаются его запивать, но результат того же химического процесса уже в желудке обычно вырывается наружу волной такой зловонной гадости, что дважды этот опыт не повторяет никто. Выпивать «Резоль» необходимо только залпом, зажёвывая маленькой корочкой сухого чёрного хлеба. Особенно чувствительным дозволяется прополоскать горло водой. Всё.

Таки мы ожили! Потом, конечно, выяснилось, что от частого потребления он на глаза плохо действует. Но мы и не злоупотребляли. Так… как палочку-выручалочку раз-другой использовали, и всё.

В общем, всяко бывало. Одно только теперь не пойму – чем тогда по молодости не травились, а ничего. А тут вчера прекрасный виски в приемлемых количествах, ну и пивка немного, а голова сегодня поутру… и, главное, всю ночь тот самый «Резоль» с одеколонами снился. Какая связь?

29 декабря

Сегодня ночью открыл закон термодинамики: «Каждое небольшое тело, погружённое в большое, стремится достичь температуры большого». Доказать не могу. Просто открыл.

Интересно знать, как получают патенты на открытие? Правда, за наш патент не очень-то и платят, так… красивая грамотка. Зато на стенку можно… в сортире… каждый день перед глазами.

А, с другой стороны, если раскрутить это дело, таки можно и прославиться. По всему миру проехать… с лекциями. Опыты там показывать. Снежки кидать в печку для обжига…

Кстати, а зачем печки для обжига? Кого в них обжигают? И зачем кого-то обжигать, да ещё в печке? Что-то про бабу Ягу вспоминается. Но печки есть, и их много. Я точно знаю, раньше про них писали. Часто писали. Вот! Плавильные печи! Нет, в тех сталь плавят и ещё что-то, а для обжига?

Будем рассуждать. Чем можно ещё обжигать? Открытым огнём – раз. Утюгом – точно – два. Всё что ли? Паяльником! Больше ничего не придумаю, а, следовательно, только этим. Итак, имеем: «Печью для обжига называется такая печь, которая не имеет открытого огня, не умеет паять и совершенно не способна к глажке чего-либо». Слава науке! Всё разъяснилось.

Вот только на фига кидать в неё снежки?..

30 декабря

Меня спросил мужчина (почему-то даже лица его не запомнилось), но голос был нагл, несмотря на прямоту вопроса и тон, с каким он был сформулирован. Он подошёл, незнакомый и чуть-чуть вальяжный, и начал хамить без разбега:

- А что вы будете делать, если я приударю за Вашей девушкой?

- Во-первых, мне нравится, что Вы меня предупредили, – очень вежливо отвечал я, – А далее по существу: если она ответит Вам взаимностью, ну что ж, значит, тут моя вина, и Вы ей предпочтительнее. Коли откажет, то Вам придётся с позором отвалить. Вам будет неприятно, и это развеселит окружающих. А ежели Вы будете излишне настойчивы, игнорируя её отказы, тут уже, на правах мужчины, придётся вмешаться мне. Драться я не любитель, но отстоять честь дамы как-нибудь смогу. Официант, селёдку, пожалуйста.

- Позвольте, причём тут селёдка? Мы говорили о Вашей девушке.

- Ах, Вы ещё здесь? Так и быть, отвечаю, но учтите, в последний раз. Вы прервали нашу беседу. Если всё-таки хотите что-то предложить моей даме, то вперёд, не утомляйте. А селёдка на случай последнего варианта. Она не совсем эстетична, но вполне подходит к нашему случаю. Гораздо лучше какого-нибудь банального салата. Поверьте старику.

Потом он ушёл, а я всю ночь мучился – чего же он хотел-то от меня? И проснулся опять с головной болью. Он так и не обратился к девушке. Да и девушки-то, между нами, я не помню никакой. По-моему, я один сидел… или даже лежал, но при разговоре был во фраке. Точно, во фраке…

Стоп! Да у меня никакого фрака никогда не было, и нет! Что за комиссия? И, главное, девушка. Не запомнил даже, хорошенькая или нет…, потому что её не было.

Уф! Была девушка! И не одна, а несколько, и не во сне, а наяву. Точно. Вчера пьяная компания у супермаркета материлась во всё своё разноголосье, а мимо женщины шли в магазин и из него. Я же прошёл, не останавливаясь, и не приструнил. Правда, не известно, чем бы моё вмешательство закончилось – уж очень пьяные и буйные ребята отношения выясняли, но всё равно стыдный осадок остался.

Да… во сне я, как выяснилось, благородней… и разговариваю как-то по-книжному – как в жизни не бывает.

Понял! Это девушка во всём виновата. Все наши беды от этих баб!..

31 декабря                           Февраль 1984 года

В армии я служил в получасе езды от дома. Ну, точно говорю. Если вы не смогли, так никто и не может что ли? Я смог. Как, спросите? Да просто очень.

Вызвали меня не повесткой, а просто на работу позвонили: «Завтра к восьми явиться», – говорят. Ну, явиться, так явиться. В моё время особенно не бегали.

Являюсь в военкомат.

- Где, – говорят, – Служить желаете?

- К дому поближе, – бодро рапортую, – Ребёнку скоро годик.

- Можем предложить Московский округ, но учтите – он с Забайкальским граничит.

- Предлагайте, – говорю.

Дают мне направление в какой-то главк на Таганке:

- Езжайте с этой бумажкой сразу туда, а там, как уговорите.

Сажусь в метро. Еду.

Дежурит по главку какой-то майор. Я к нему с той же песней про ребёнка. Помялся он и говорит:

- Есть вот такой-то УИР (что б я тогда знал и сегодня помнил, что это такое), у них все части по Подмосковью разбросаны. Могу, собственно, и туда Вас направить, но что-то погоды сегодня слякотные, так что не ошибиться бы мне в направлении.

- Я, – говорю, – Майор, не только от погод сегодняшних Вас избавлю, а ещё и на завтра солнышко закажу. Только ты, мил человек, позвони в контору эту, скажи, что из Главка беспокоишь по поводу человечка одного, меня то есть. Пусть внимания-то поболе уделят. А я тем временем и сбегаю.

- Ну, ты, парень, наглец, – а сам уже диск телефонный крутит. В общем, разъяснил, что главк беспокоит, и товарищу Никитину нужно особое внимание уделить – ребёнок там, ну и вообще.

Я честно сбегал за литрой белой, и на метро, чтобы по свежей памяти тамошних служак добраться. Долетел, как на крыльях.

Врываюсь, а там какой-то старлей в повязке дежурного на меня брови супит. Ну, думаю, судьбоносный ты мой, сейчас погуторим. Направление ему протягиваю и важно так:

- Что-то ближе к Красногорску посмотрите, пожалуйста.

- А к озеру Байкал не желаете? – ехидничает, гад.

- Вы, молодой человек, не хамите, а на фамилию внимательней взгляните. Вам уже из Главка звонили. Если запамятовали, можно и из министерства обороны звонок организовать.

По молодости жидковат мальчишка оказался. Да и я переиграл маленько. Начал он в бумагах копаться. Долго шуршал и извинительно так:

- В Красногорске вообще ни одной вакансии. Есть вот в посёлке Архангельское – это близко, но только на личный состав, заместителем командира роты. Пойдёте?

- Согласен. Оформляй.

Сам думаю: «Быстрее, шалопай, а то действительно кто-то серьёзный появится и хана».

Справился он быстро, и вот с заветной повесткой «Явиться седьмого февраля к 8-00 в расположение…» еду домой.

Дома, как узнали, что до службы полчаса добираться, так решили и проводы не устраивать.

На следующий день сажусь в автобус (четыре остановки всего), доезжаю туда, куда нужно, выхожу, а со мной какой-то капитан выдвигается. Я к нему:

- Как, – мол, – до такой-то части добраться?

- Давайте со мной. К кому-то приехали?

- Нет, – говорю, – Приехал Родине послужить в качестве замкомроты.

- Ну, тогда тем более Вам со мной. Позвольте представиться, заместитель командира отряда по политической части капитан Соколов. На два года, я так понимаю?

- Так точно.

- Койку в общежитии мы Вам, конечно, предоставим, а вот комнату, я вижу Вы женаты, – он опустил глаза на обручальное кольцо, - где-то через полгодика, не раньше.

- Да мне, собственно, не надо. Я тут рядышком живу. В получасе ходу.

- Как так?!

- Да министр обороны – Ваш однофамилец – дальним родственником приходится. Посодействовал, – язык у меня в молодые годы частенько опережал мысль, но обычно в нужную сторону.

- !!!

В общем, после той беседы служил я нормально. Относились ко мне уважительно. А уж, если набедокурю где чересчур, так обзовут партизаном и всё. Но я не обижался. Армия всё-таки. В армии строгость быть должна. Как без этого?..

01 января

Любовь убить очень легко. Лучше всего это делать первого января. Конечно, можно и в другие дни… хотя…, всё-таки лучше зимой. Даже обязательно зимой. Не зимой – хуже. Но самый лучший день – первое января. Посудите сами, когда же начинать новую жизнь, как не вместе с новым годом? «Новый год» с маленькой буквы. Не как праздник, а как начало нового времяисчисления…

Делается всё довольно просто. Даже совсем просто. Скорее очень несложно. Или совсем просто до несложного. В общем, проще простого. Но это, если первого января. В другие дни тоже несложно, но первого января – проще простого.

Начать нужно с хорошего празднования Нового года. Обратили внимание? Здесь уже «Новый год» с большой буквы «Н», потому что имеется в виду праздник.

Праздник замечательный тем, что обычные для вас крепкие спиртные напитки вы просто обязаны разбавлять шампанским. Может, вы и не хотели бы этого делать, может, вы просто хотели бы пить привычное вашему организму, ан нет. Вся общественность просто давит: «Разбавь шампанским!». В ход идут и традиции, и невозможность отрывания своего «Я» от «Я» общественного и ещё тысяча причин. Ну, вы, в общем, и сами знаете. Не разбавить шампанским в этот день невозможно. Вот в другие дни – на ваше усмотрение, а в этот ни-ни.

Вы уже обратили внимание, что слово «шампанское» я тоже написал с маленькой буквы, как и новый год в качестве начала нового времяисчисления? А у вас поднялась бы рука написать большую букву «Ш» для того напитка, что мы пьём в Новый год? Наше шампанское похоже на Шампанское, как слегка вспененный порошок «Дарья» на бокал «Хайникена». Простите, я не учёл разносторонности аудитории, поэтому приведу более доступное сравнение: как подсолёно высверленный клей «БФ», приготовленный в консервной банке от «кильки Балтийской» и из неё же выпитый, похож на стакан охлаждённой «Столичной» водочки завода «Кристалл». Шипучее безобразие у нас почему-то привычно пить в самом похмельном варианте – «полусладкое»…

Но, вернёмся к теме. Празднование Нового года, сопровождающееся колядками, песнями, плясками, игрой в «луноход»… и всё это с употреблением креплёных, крепких, самодельнооченькрепких напитков с обязательным разбавлением полусладким шампанским шипучим вином, приводит празднующего к утру в то самое состояние, в котором лучше всего и убивается любовь.

Как только вы решились на убийство, первым делом нужно найти сосульку. Да-да, ту самую сосульку, коих в нашей местности в это время года, как говорится, пруд пруди. Сосулька должна быть не слишком маленькой, но и не гигантских размеров – первая слишком хрупка, вторую же не всякий и поднимет.

Общеизвестно, что наши сосульки самые сосулистые сосульки в мире!.. то есть вещь ценная, потому срывать их нужно с чужих домов и по возможности тайно. Обычно они висят высоко, поэтому заготовьте заранее несколько тяжёлых предметов. Для этой цели подойдут молотки, топоры, старые утюги и т.д. Лучше всего, конечно, берёзовые поленья с соседнего же двора. Начинайте сбивать.

Не огорчайтесь, если с первого броска вместо облюбованной вами сосульки брошенное полено разнесёт соседское окно. Просто будьте готовы к этому. Я научу. Запоминайте. Как только раздастся переливчатый звон осыпающегося стекла, громко и весело крикните: «С Новым годом, друзья, с новым счастьем!», – и быстро бегите к следующему дому, не забыв прихватить пару поленьев для очередной атаки. Процедуру нужно повторять до тех пор, пока, совершенно в независимости от прилагаемых усилий, вожделенная сосулька не окажется в ваших руках.

Кстати, не обделите поздравлением и хозяев дома, предоставившего вам предмет вашего желания, тем более что полено у вас ещё осталось.

Сосулька в руках. Теперь пришло самое время выяснить – а как собственно ею любовь-то укокошить? Всё очень просто. Возлюбленная-то, пока настоящая, но уже скоро бывшая, глаз от вас воротит? – Воротит. Холодная, значит. На язычок колкая? Слезливая? Из рук выскальзывает? Ну, узнаёте? – Она ж той сосулечке близнец однояйцовый. Вот теперь и поиздеваться можно, тем более что хмель от нашампаненного ерша и беготни перешёл уже в новую стадию, когда переживаемое впоследствии вспоминается буйным сновидением, причём увиденным как бы со стороны, то есть совершенно без вашего участия.

Очень бережно, чтобы, не дай Бог, не повредить, несите свой трофей прямо к себе домой. Добравшись, быстро разденьтесь и возьмите «любимую» в руки – за горло, значит. Первым делом начните обращаться к ней по имени, которое вы сегодня непременно решили разлюбить: «Вот сегодня и всё, Клавдия. Всем назло. Себе назло. А ты мучайся. А я буду непреклонен. А ты…». Высказывайте всё, что наболело. Пусть слушает, паскуда: «Да, таких, как ты, и не сосчитаешь. На каждом углу… вон, сегодня эту чуть не снял…, как её? Она ещё с Петькой ушла… тоже с-с-стерва. А сосулька-то, ты только посмотри. Холодная такая, как моя, а какова? Нет. Я непреклонен. И всё же сосулечка-то…».

К сожалению, есть такая закономерность: количество выпитого в определённый момент выбраживается неуправляемой сексуальной активностью, причём совершенно не важен субъект, а на некоторых стадиях даже объект вожделения. Беспардонно вызревшая нежность уже самостоятельно выплёскивается на того, кто рядом, даже если этот предмет не совсем одушевлён. Не рассчитывайте на свою исключительность, с вами произойдёт то же самое…, что, собственно, и требуется.

Намасливая глазки и пытаясь игриво подмигивать, вы продолжаете практически без перерыва: «Какие волнистые изгибы, как она сияет на свету? Просто переливается». И уже, поняв её беззащитность и свою безнаказанность: «А вот рукой посильнее сожму. Смотри ты, кажется, поддаётся и сразу соком исходит. Ссстрассстная…». Какой-никакой холод всё же, хоть и частично, но возвращает к реальности: «Может и моя так? Может холодной-то притворяется, а сама… тоже… ссстрассстная? Не рано я её в распыл-то задумал? ЧЧЧёрт с этой непреклонностью. Утро вечера похмельней… нет, как-то по-другому говорят. А-а-а, какая разница?..».

Наступает стадия рассудительности и принятия исключительно правильных решений: «Так. Сейчас спать, а с утра беру сосулечку и к роднулечке. Всё ей поясню-расскажу. Исправлю. Другой станет. Всё поймёт».

С этими словами ложитесь спать… и любимую, любимую с собой в кроватку не забудьте…

Проснувшись, вы всё вспомните, содрогнётесь от содеянного ночью, предчувствуя объяснения с подмороженными соседями, и подумаете, ради кого вы всё это делали, ощущая боком холодную лужу под собой. И снова вспомните о бывшей возлюбленной, в очередной раз одним пальцем дотрагиваясь до мокрой простыни, а в голове только одно: «Теперь каждый раз, видя её, я буду вспоминать этот кошмар?!».

Когда-то позабытый стыд липко вклеится в расщелинки памяти, оставляя краснеющие рубцы ориентирами для будущих воспоминаний.

Здесь вы начнёте медленно одеваться, под последнюю реальную мысль: «ОПОХМЕЛИТЬСЯ!»

Всё. Любовь умерла.

Помянем страдалицу…

02  января

Сегодняшней ночью я был «знаком качества». Ничего себе ассоциации?! Всё-таки тридцать лет жизни в СССР не прошли даром. А всему виной вечерний спор с детьми и вечная уверенность в своей правоте, потому что я старше и опытней. Может, мой сон – это угрызения совести?

Но как приятно было чувствовать себя последней инстанцией! Я упивался своей значимостью. Широко расставив ноги и развернув непропорционально могучие плечи, упирающиеся руками в углы обрамлявшего меня пентагона, я нависал надо всем и каждым, угрожая подтвердить или опровергнуть любого. Причём мой приговор был окончательным и безапелляционным.

Я был высшим судьёй…, и это грело. Оказывается, власть удовлетворяет не хуже женщины. Когда тебе не могут возразить – это ой как приятно… кайф просто.

Проснулся я ровно в девять, и дети всё возражают, возражают…

03 января                                   Осень 2000 года

Я вам, братцы, так скажу, что прочнее наших товаров и нет вовсе. Не просто скажу, а и доказать смогу. Сам сперва удивился, но, что есть, то есть. Убедился на все сто. И вам расскажу, как дело было. Вот послушайте.

Довелось мне с братом на его «Фольксвагене» из Красногорска в Павловский Посад ехать. По делам. А это, доложу я вам, в один конец километров сто тридцать верных.

Поначалу-то всё, как положено, идёт – мотор жужжит, колёса катят, никаких проблем. Я окошко приоткрыл, чтобы дымить себе в удовольствие. Машина ровно идёт, не подпрыгивает – езжай себе, наслаждайся жизнью, тем более, если есть куда ехать. Вдоль дороги лес тянется, а нет-нет и деревенька пробежит. Машины мелькают. Кому к спеху, смотришь, нас обогнал, а который здоровье бережёт, так тот сам к обочинке жмётся, ну, мы его за бортом и оставляем. Только всё чин чином, по правилам. А чего зря нарушать-то? Не езда, а радость одна от движения.

И осталось той езды нам вёрст на десять, как брат что-то в механизмах своих услыхал и расстроился очень.

Я-то, по правде сказать, своих машин не имел и не имею. А для чего, собственно? Надо будет, так отвезёт кто понимающий, а у меня и руки свободны, и по сторонам поглазеть не запрещается. Опять же, поломается что в железяке этой или там колесо проколется, так водителю и в жару, и в холод с ней возиться, колёса менять – своя, не чужая. А я что? Я пассажир. Максимум, подтолкну, если попросят. А сколько денег за неё платить, да потом в бензин, да во всякие ремонты вкладывать… лучше ещё одного ребёнка завести – и удовольствия больше, и на старость утеха. Так что пассажир я и есть: потомственный и убеждённый.

Отвлёкся я маленько. Про поездку ту расскажу дальше.

Полез братишка под капот и ещё больше расстроился.

- Что ж ты, Серёга, не весел, что голову повесил? – пытаюсь «тонкой» шуткой подбодрить его.

- Да, «крантец» похоже.

- Это что же за деталь такая?

- Какая к … деталь?! Ремень генератора полетел.

- Ну и что? Я у тебя в багажнике какие-то ремешки видел. Давай поменяем.

- …………… … ремня генератора у меня нет, – тихо ответил брат. (Я не Юз Олешковский и не Венечка Ерофеев, поэтому некоторые углы нашей беседы позволю себе сгладить. Вдруг, внучка прочтёт, а я в вопросах воспитания несколько консервативен. Правда, наш человек, я думаю, легко восполнит истинные выражения, опущенные в тексте).

Подробно я описываю техническую часть только из тех соображений, что среди читателей могут попасться такие же пассажиры, как и ваш покорный слуга.

- Так что, здесь ночевать придётся? – ласково интересуюсь я.

- Да нет. На аккумуляторе мы вёрст десять протянем…, может быть. Есть мыслишка. Нужно колготки достать.

- Здорово! Давай снимай, а то я сегодня без колготок.

- Не блажи. Поехали.

Где-то через километр нам попадается «супермаркет»… ну, тот, который наш «супермаркет». Там три отдела: «гастрономия», «вино-воды» и, на наше счастье, что-то вроде «тысячи мелочей», размещённых на шести квадратных метрах, в которых колготки есть! Мы просим лучшие. Нам долго говорят про «лайкру» и тридцать «дэн» (хорошо иметь память на слова), что это такое я не понимаю, но меня убеждают, что это очень хорошо.

Потом Серёга делает что-то очень странное. Сначала открывает капот. Там много разных колёсиков с углублениями по ободу. Почти все колёсики соединяются ремнями разной длины, проложенными именно в те самые «канавки» и только два колеса сиротливо и бесстыже демонстрируют глубину своих впадин, как …, но не будем отвлекаться. Я сам, сам уже догадался, что именно на них раньше и жил пресловутый ремень генератора. Брат обматывает безременных  сироток колготками, мы их натягиваем крепче и связываем.

- Русское изобретение, – гордо произносит главный экспериментатор, закрывая капот.

Добравшись до места назначения, мы бросаемся проверять результат деятельной научной мысли. Капот открыт. Колготок нет нигде, даже случайного клочка не сохранилось.

- Надули, – огорчаемся хором. По вечернему времени искать автосервис решено нецелесообразным, да и не терпится продолжить эксперимент.

- Мужики, – грянул я встретившим нас друзьям, – Где тут у вас можно купить настоящие, пусть дорогие, но чтобы настоящие, колготки?

- Опять бабу завёл?

- Заводят блох и тараканов, кошку ещё можно, а у нас научное изобретение, может, патент дадут (я искренне полагаю, что это безобразие придумал Серёга, а он скромно меня не опровергает). Значит так, берёте брата, в лучший суперпупергипермаркет и самые дорогие колготки – две пары на всякий случай.

Пока кто-то из ребят возит Сергея за покупками, я быстро улаживаю свои дела. Друзья предлагают и тот самый ремень генератора для «Фольксвагена», но уже совсем темно, и никто не придумывает на какую «яму» можно поставить машину. Ремень, правда, я забираю – пригодится.

Колготки доставлены! Итальянские, уже сорок дэн, а картинку с обложки можно на стенку повесить. Красота, в общем. Процедуру привязывания «суперремня» повторяем в восемь рук. Прощальные объятия и в путь.

Чтобы не утомлять читателя, скажу, что первая пара полетела километров через семь, вторая – через пять. Деньги были, а по трассе стояло несколько круглосуточных магазинов. В первом же из них, я решил пойти от обратного.

- Дайте, пожалуйста, три пары самых дешёвых НАШИХ колготок. Да, да, вон тех по пятнадцать рублей.

- Ты что притащил? – возмущается рулевой.

- Делай, как старшие велят. Лучше привязывать и терять двадцать раз по пятнадцать рублей, чем столько же раз по восемьдесят,  – у меня всегда была слабость к математике.

Ну и! На первой же паре мы проехали оставшиеся сто километров. Сохранившиеся запасные колготки Серёга теперь всегда возит с собой в багажнике.

А вы говорите: «Импорт, импорт». Одноразовую одёжу они шьют, на покойников, которым и шевелиться-то особенно уже не к чему. А наше! Да что там повторяться-то, я и так уже всё рассказал. Сами решайте…

04  января

Мышей Васька не ловил. А на фига? Лежачок ему пришпандорили под карнизом окна пятого этажа, который был широк настолько, что дождём, ежели к стенке прижаться, не доставало. Зато, сильно постучав головой о карниз, можно было расколотить какую-нибудь банку со снедью. Сметана, конечно, стекала не всегда, но и грибочки или варенье там падали в изобилии. Бабка наверху жила хозяйственная, так что запасы возобновлялись с приятным постоянством.

По весне, а иногда и в другое время года, от какой-то душевной запущенности Василий, выгибая пролежни и рассупонивая отёки, лениво выпускал затупившиеся коготки, а, выпустив, цеплялся за служившую обычно опорой для ушей водосточную трубу. Укрепившись первым когтём, обнимал её, как любимую. Да и по размеру мастерили последнюю точно под размах кошачьих лап, так что лезть по ней было одно удовольствие. И до крыши рукой – пятиэтажка же.

Заберётся этаким-то гимнастом, да и орать начнёт, мол, вон я каков. Выпендривается, значит. На геройство его, да вопли противные, глядишь, и кисуля какая тоже на верхотуру залезет. Ей же тоже охота, ежели только бока не отлежала. Тут за трубой где-нибудь они и разгонят жирок маленько. А куда без этого? Природа-то требует…

Потом разрезвятся, ну, как дети малые прямо. Голубка задавят, чтоб свежатинкой отравиться. А что? С кровушки хмелеешь никак не хуже, чем с браги. А птичку не выследят, так вместе поорут и опять за трубу. Силёнок-то о-го-го. До пяти разиков укрываться могут.

Правда, если по полной программе, то птичек уж и не хочется. Уже на лирику тянет: в трубу нагадить по очереди или просто за воробушком во дворе понаблюдать. Эк, смешно крошки подбирает, бедолага. Целый день жрёт чего-то, а в самом мясца на ползавтрака. И весело им от такого несоответствия.

Разомнётся так Василёк и на полок – к бабкиной сметанке.

Бывало иногда, кто-то, как и он, наверху тоже матерно мяучил, но Васька не шёл. А зачем ему чужая свадьба? Приспичит, так свою затеет. Правда, соблазнительно было на чужой полок сползать, пока хозяин наверху размножается.

Но не ползал. Потому у него была своя давно придуманная мудрость. Не мудрость даже, а жизненное кредо. Да и не кредо, а так наблюдение: «Пока само в рот капает – жуй и не высовывайся, а захочешь чужого – можешь и своё потерять». Вот и существовал он по своим правилам, да со своей философией, размером в одну мыслишку. А ему, как лоб не чубь, всё равно больше одной идеи не сочинить. Да и ни к чему это. Кошак ведь…

О5 января                                                Про корни

Фамилию нашу, конечно же, определил Никита, живший в девятнадцатом веке и бывший крепостным крестьянином у помещика, чьё имя история не сохранила. Пахал он где-то в Мценском уезде Тульской губернии. Сынка Александра забрали в армию, и так случилось, что свою двадцатипятилетнюю службу он закончил уже после отмены крепостного права. Настроения на дворе стояли по тем временам вполне революционные, поэтому барин, когда-то определивший человека на незаслуженную каторгу длиною в четверть века, выделил увешанному крестами и медалями ветерану большой надел земли в личное пользование, и даже помог построить вполне приличный дом. Александр сын Никитин, как было записано по метрикам, начал плодить детишек и настолько успешно занялся земледелием, что через пару поколений на этом месте выросла деревенька под звонким названием Кобелёвка. А что? И речка – вот она, и леса вокруг, и земли плодородные. Кстати, Кобелёвка та стоит по сей день! Я таки нашёл её через Интернет. Сам не съезжу, так внукам завещаю там побывать.

«Почему Кобелёвка?», спросите. Так земля-то хорошей была, но когда с барского плеча пращуру упала, в той местности стая диких собак обитала. Особенно один кобель лютовал. Говорили даже, что загрыз кого-то. Да, не одного даже. Но ничего, наш Никитин сын справился с собачками – военному человеку дело пустяковое. Семейное предание даже рассказывает, что приручил он того кобеля и при доме держал.

Александр Никитич, как пишут в Ветхом Завете, родил Александра Александровича, а уж тот Василия Александровича – моего самого любимого дедушку.

Наверное, стоит упомянуть, что супругой Александра Александровича, то есть моей прабабушкой, была Александра Васильевна Себейкина, что из крепостных небезызвестного писателя Тургенева. Удивляться особенно нечему, потому что описанный великим пером Бежин луг раскинулся буквально за лесочком от нашей Кобелёвки. Сегодня баба Саша лежит на красногорском Пенягинском кладбище в одной оградке с моей родной сестрой, что, как иногда кажется, даёт мне полное право в подражание великому писателю, потакая своей страсти к графоманству, вставлять в эссе сложноподчинённые и сложносочинённые предложения.

Дед мой, удивляя окружение, закончил гимназию в 14 лет, и в этом же возрасте поступил в Московский Университет. Высшее образование дало ему шанс… стать сельским учителем в родной Кобелёвке. Потрудившись какое-то время на этом поприще, дедушка женился на Марии Васильевне Чапкиной – моей бабушке, и поступил в офицерское училище.

Начатая в 1938 году карьера военного закончилась ровно через десять лет, оставив дедушке две войны в послужном списке и несколько ранений на теле, много боевых наград и звание майора запаса.

В 1945 году дедушка в звании капитана был отправлен в составе делегации, отвозившей японскому микадо пакт о капитуляции, который тот должен был подписать. Японцы, как всем было известно, пленных не брали и парламентёров не признавали, поэтому пакт везли добровольцы – по сути, смертники. К счастью, это стал первый случай, когда парламентёров не зарезали, а задержали на пару недель, пока не состоялось знаменитое подписание пакта о капитуляции на корабле. Дедушка рассказывал, что после того, как микадо поставил подпись, два его генерала публично сделали себе харакири. В учебниках этого нет.

Третий орден Красной Звезды за вышеописанное событие и звание майора нашли дедушку в 1948 году… вместе с отставкой из армии за то, что две недели он был в японском плену. Слава Богу, что не посадили.

Оставшиеся двадцать лет жизни отставной майор, совершенно очевидно знавший творчество Ильфа и Петрова, проработал управдомом, и умер в 1968 году, когда оставшийся с войны осколок начал выходить из тела и задел печень.

На память о дедушке в нашей семье остался один из орденов Красной Звезды (остальные награды бабушка раздала родне и знакомым после его смерти) и двустволка, которую дедушке подарили, когда во время войны он какое-то время был комендантом Мукдена. Зауэр, три кольца – это для тех, кто понимает. Сколько сил мне стоило узаконить её существование в семье, знаю только я, но это уже совсем другая история…

06  января

Опять полёт, опять. Только во сне можно пролетать над деревом своей судьбы и разглядывать его ветви. Вот здесь в самом начале ствол раздваивается. Что это? Ах, да, это в пять лет я сделал свой выбор в пользу жизни. А вот по этому более ветвистому сучку я не пошёл… – бросил музыкальную школу. Интересно, как бы было там? Теперь не узнать.

Ветви раздваиваются, множатся. Первая сигарета, рюмка, окончательный выбор профессии… сумел перебороть свой страх и ударил первым… здесь, наоборот, побежал от драки. Каждое серьёзное решение даёт новое ответвление.

И это глупость, что есть судьба. Есть дерево судьбы и сотни тысяч путей к той самой тонкой веточке, на кончике которой, честно пройдя весь путь, ты сможешь, наконец, перевоплотиться во что-то новое. Будет это лист или цветок, плод или семя или что-то пока недоступное твоему пониманию полностью зависит от пути, а значит от твоих решений.

Перелетая над ветвями, я чётко вижу уже пройденный путь. Но какие густые разветвления выше. Ветви всё тоньше, но их всё больше, больше… длинные и короткие, изогнутые и прямые… многие обломаны у самого основания… вот бы на них не попасть.

И выше себя сегодняшнего не подняться. А как бы хотелось взглянуть на крону. Эта вечная спешка. Не сейчас, потом. Ведь с каждым полётом я поднимаюсь немного выше, а, значит, когда-нибудь всё-таки поднимусь до самого верха.

Не буду спешить.

…интересно, не пройденными путями идёт кто-то другой или их тоже предстоит пройти мне… в другой жизни?

Но иногда…, совсем уж иногда…, всё же кто-то тихо подсказывает: «Ты не устал? Тогда смотри внимательней, вот эта почти обломана. Только тс-с-с… Я тебе ничего не говорил. Это только сон. Решай сам. Главное, правильно принять решение…».

07 января                                    Осень 1991 года

В тот день сон был нехороший. Страшный. Будто иду я по какому-то вокзалу. Ну, точно вокзалу, потому что подходили и отходили поезда. Это точно был большой вокзал. Конечная станция большого вокзала. Электрички были. Кого-то мне встретить надо. И это важно, чтобы я поехал и кого-то встретил… или что-то. И тут сзади:

- Мужик, закурить не найдётся? – совершенно истёртая фраза, но из песни слова не выкинешь. Так и было.

Оглядываюсь – четверо крепко сбитых хлопцев. У каждого сигарета во рту. У меня обычная реакция:

- Нет, ребята, не курю, – и сплёвываю свой бычок «Явы» в их сторону.

Дальнейшую беседу описывать неприятно, да и не помню я дословно.

Мы стоим у края платформы. В живот мой упирается нож. Трое загораживают от проходящей публики меня и четвёртого. Когда стал подтягиваться пассажирский поезд, я рванул, но сил не хватило, потому что они разом израсходовались на борьбу с тем, что режет курку вместе с рубашкой и животом снизу вверх. Я успеваю запомнить ещё, что опускают меня не под вагон, а сразу же под паровоз. Знаете, есть такой небольшой зазорчик между платформой и проходящим составом? Раньше мне казалось, что человеку туда не провалиться. Ан, нет. Если ни за что не цепляться, то пройти можно легко. Что происходит со мной между колёс, я уже не запоминаю. Думаю, что-то нехорошее.

Просыпаюсь в холодном поту. Помнится всё очень ярко. Ощущение неудовлетворённости остаётся ещё от того, что не видел «света в конце туннеля», как в детстве. Как всегда, увидев ярко-реалистичный сон, рассказываю о нём супруге.

На следующий день нам позвонили родственники жены из Барнаула. Тёща попросила их выслать несколько саженцев кедра, надеясь на русский авось, что хоть один приживётся. Уже через три дня я поехал на Казанский вокзал за саженцами. На Казанском до этого я не был никогда, поэтому долго добирался до нужной платформы, а когда дошёл, то огонёк приближающегося состава был уже виден. И тут сзади:

- Мужик, закурить не найдётся, – совершенно истёртая фраза, но из песни слова не выкинешь. Так и было.

Оглядываюсь – четверо крепко сбитых хлопцев. У каждого сигарета во рту. У меня обычная реакция:

- Нет, ребята, не курю, – и сплёвываю свой бычок «Явы» в их сторону.

Яркая вспышка, и я вспоминаю сон трёхдневной давности. Дальше сценарий был жалок и мелок. До сих пор я благодарю Господа только за то, что у меня не дрожал голос, и почему-то весело было смотреть на удивление в глазах этих подонков, когда я доставал из кармана последние  пятнадцать рублей:

- Рубль забираю на дорогу, остальное ваше. Больше нет. Часов и цепочек не ношу.

Нож закрылся ровно в тот момент, когда паровоз поравнялся с нашей кучкой. Они разошлись почему-то в разные стороны. Я отправился к нужной мне проводнице, забрал кедры. Больше ко мне никто не подходил.

Кто и зачем предупредил меня о предстоящем, я могу только догадываться. Я снова сделал свой выбор, как уже было однажды…, но об этом потом.

К сожалению, деревца или не прижились, или были разворованы…

08  января

Это были две очень старые цивилизации. Действительно очень старые. Их возраст был сравним с возрастом вселенной. Они ничем не отличались, но исторически так сложилось, что это были ДВЕ цивилизации. Разумные существа, составлявшие эти сообщества, говорили на одном языке и внешне были совершенно похожи. Ну, разве что не бывает двух абсолютно одинаковых существ. А так – нет, не отличались. Казалось бы, объединитесь и будьте одним народом. Но почему-то ни одна из них к этому не стремилась. Даже напротив, они не любили друг друга. За что? Никто объяснить не мог. Но не любили. Больше того – они враждовали, стараясь навредить друг другу, а доведись и уничтожить.

Их научная мысль развивалась довольно своеобразно. Точнее сказать, они были настолько самодостаточны, что никакой научной мысли в принципе и не нужно было развиваться. А как же вражда? Её же необходимо чем-то подпитывать. Да и как-то реализовывать тоже надо. Что это за вражда такая эмпирическая? Не бывает такой. Тогда уж лучше и не враждовать вовсе. Ан, нет. Противоречия были непреодолимы! Никто не мог выразить их словами, но они были непреодолимы и точка.

Оружия, в нашем понимании – автоматы, пулемёты, бомбы там разные, они придумать не могли, потому что вообще не пользовались никакой техникой. Вот такие могучие они были, что и техника ни к чему. Очень древние, очень могучие.

И тогда стали они потихоньку экспериментировать с тем, что под рукой было. А под рукой что? Таблица Менделеева, стихии всякие, вроде и нет ничего больше. А что из этого сотворишь? Конечно, чего такого, чтобы сразу врага одолеть, не получится, но заразу какую-никакую слепить можно. Этим и занялись. Слепят там бациллу какую-нибудь, и врагов-то заразят. Поначалу здоровые тела с бациллами этими быстро справлялись. Но чем дальше, тем изощрённее паразитов изобретали. Саморазвивающихся. А что? Времени-то навалом. Жили-то они очень долго. По вселенским масштабам долго. Если какая особь и умирала, то редко. Очень долго жили.

А вирусы те, что из последней серии, ну, саморазвивающиеся которые, до того доразвивались, что даже зачатки интеллекта у них появились. Самый последний штамм назвали «человек». Вредит он теперь цивилизации «планет» по мере сил. Размножится на заражённой планете и уже, гад, количеством берёт. По недомыслию своему он и себе подобных угробить норовит, и с пришельцами какими-нибудь повоевать мечтает. Кто знает, может быть, и сможет когда-нибудь убить свою планетку бедную, а сам на следующую переберётся?

Побаиваются, побаиваются уже и изобретатели сами. Ведь паразит этот новый даже не помнит, кому он своей жизнью обязан. Помнит, что кому-то, но вот кому точно – определённо забыл, потому и сам до конца не понимает, какие силы ему зла желают, а какие наоборот.

По такой-то путанице ведь и молиться не тому могут. А что, могут ведь? С одной стороны, создатель его – его и создал, а с другой, создал он самого вредного для природы разрушителя, а человеки-то вроде как все за природу, за созидание. Вот дилемма-то! Опять человечкам остаётся только уповать на волю и справедливый суд высших существ и выполнять по мере сил своё предназначение.

А если и против человека противоядие найдётся? Ничего, новое что-нибудь изобретут. У Планет времени много…

Господи, только не разрешай тогда создавать их (ну, тех, следующих) разумными. Дай им термоядерную энергию сразу, что ли. Ты это можешь. Что же Ты всё этим планетным цивилизациям играться с чужим разумом помогаешь?

Нас же упокой с миром. А, если разумными опять разрешишь сотворить, то цели-то, цели, поменяй. Что ж мы всё?..

09  января

В еде я неприхотлив, непривередлив, бестолков и неумел, но сегодня возмутился.

Устрицы оказались такими огромными, как показывали в наших старых фильмах про ловцов жемчуга. Больше одной на блюде не помещалось. Проглотить целиком такого моллюска было просто невозможно, а откусывать от них я не умел. Фуа-гра были чересчур толстыми, жёстко-жирными и готовились явно не на вине. Эскарго внесли торжественно, как что-то самое дорогое для шеф-повара. Действительно, оставленных в раковинах улиток густо припорошили мелко нарубленными петрушкой, укропом и лучком, считая видимо это местным колоритом. Нужных приборов при этом не было! Я пытался на салфетке нарисовать необходимые щипчики и мелкую двузубую вилочку. Тщетно. В конце концов, были принесены вилки для десерта и вода для мытья рук.

Ориньон, может быть, и заправляли вином, но на вкус это был обычный разваренный лук со специями, вызывающий странные чувства ничуть не схожие с аппетитом.

Затем почему-то в алюминевой кастрюле подали Паэлью с двумя монстроподобными омарами, глубоко закопанными в рис. Омары были не разделаны!.. но нам любезно предложили горячие полотенца и серебряные молоточки. Как разделать этого огромного ракообразного я знал, но как вытащить и отряхнуть его от риса?

Дом Периньон, несмотря на лёд, обильно пенился, да так, что официант пару раз капнул даме на платье. На вкус он напоминал тёплый лимонад. В качестве компенсации нам подали две огромные Шарлотки… с бутылочным саранским пивом, которых мы не заказывали.

Чаевых из-за естественного чувства некоторого неудовлетворения я не оставил, на что все очень обиделись, отвернулись, и пальто не подали…

Проснувшись от огорчения часа в три ночи, сразу понимаю, что это был только сон, и, стряхнув со лба капли холодного пота, медленно успокаиваюсь – всё нормально. Странный сон пробуждает в организме синдром Лоханкина. Устремляюсь к холодильнику и устраиваю себе великолепный второй ужин из хлеба, колбасы и солёных огурчиков. Хорошо!

И зачем в эти рестораны-то ходить? Расстройство одно, да и в блюдах их я ничего не понимаю. Домашнее питание намного лучше.

10  января

«Это же надо, через какое дерьмо нужно пройти, чтоб душой очиститься?», – подумал Ефрем, наблюдая, как из гусеницы появляется бабочка…

Хорошее начало для сказки, только продолжения не будет, потому как эта гадость мне всю ночь снилась. А Ефрем – это чтобы вы обо мне чего такого не подумали…

Всё.

11 января                                      Осень 1979 года

Ну не вышло из меня шпиона, не вышло.

Нет, если бы позвали в своё время, как следует, то пошёл бы, не задумываясь. В разведку-то, по причине незнания языков, конечно и не пригласили бы, а вот контрразведчиком – диверсантов империалистических, как в кино, выводить на чистую воду – согласился бы обязательно. А что? Я же патриотом был воспитан. А все мы тогда патриотами были, не чета вам – сегодняшним.

Нас же с пелёнок к коммунистическим идеалам приучали. Сразу. С рождения. Я ведь совершенно искренне по малолетству пускал счастливую слезу, размышляя о том, что, мол, «как же мне повезло родиться именно в этой стране и в это прекрасное время». Как здорово, что «дедушка Ленин живее всех живых, а до светлого будущего рукой подать». И точно знал: как только вырасту, то сразу же и начну отдавать по способности, а мне за это сразу же всё и вернут по потребности. Никита Сергеевич к одна тысяча девятьсот восьмидесятому году коммунизм обещал, а коммунизм, в нашем понятии, – тот же рай для верующих, только при жизни ещё. 

А какая радость от звёздочки октябрятской в первом классе, вы бы знали… и три года зависти к пионерам. Но уж когда и мне галстук красный повязали, я понял: всё, жизнь удалась… и вот те самые счастливые слёзы, о которых выше написано, и, несмотря на мороз, пальто нараспашку, и ощущение, что приобщился к чему-то великому…

…В комсомол уже без особых эмоций вступал, скорее из уже глубоко привитого чувства коллективизма. Ясное дело – и я постарше, и про коммунизм в ближайшие годы говорить перестали. Оно, конечно, никто коммунизм тот не отменил, но как-то он цепко укрепился где-то за горизонтом. То есть, мы были уверенны, что он есть, что идём мы к нему шагами семимильными, но он то ли далеко уж очень, то ли, гад, быстрее нас вышагивает, так что не догонишь.

Но социализм к тому времени уже построили, да не какой-нибудь, а развитой. Так что, нужно было закрепляться в том, что есть и привыкать жить как бы в движении к великой цели, которая, как я уже сказал, прочно прописалась в необозримом будущем. Настолько прочно, что иногда уже стало казаться: не вперёд мы движемся, а так – в ширину разрастаемся. Но ведь разрастаемся же! И гордость за страну не оставляла.

А раз страной гордишься, то ты и патриот. То есть, и в огонь за неё, и в воду, и на БАМ, и интернациональный долг исполнять, если позовут. Инициативы в этом смысле особенно никто не проявлял, но если кого Родина звала – шёл по-честному, без дураков. И от армии так массово, как сейчас, не косили. Стыдно было. В институт, конечно, рвались, чтобы офицерские погоны заработать. Но, если уж не поступали, то и рядовыми…, с песней…, хоть «дедовщину» и в наши годы никто не отменял.

Этого-то патриотизма было с избытком, а применить его, если не предложат, нигде не удавалось. Государство об этом знало и по возможности знанием этим пользовалось…,  то есть предлагало. Под ружьё или на БАМ тот же – куда ни шло, но чаще на патриотических чувствах играли совершенно в другой области.

Надо заметить, что в то время стены и на самом деле имели уши, и, чем дальше человек был от сохи, тем больше ушей его окружало. А носили те уши, как раз, самые главные патриоты. Передовой отряд наиболее сознательных, так сказать. И много же их было… Но добровольно в их ряды вливались только по велению сердца, когда чувство любви к Родине побеждало все другие. Остальные волонтёры по возможности уклонялись от этого призыва, но откосить, если тобой заинтересовались, удавалось далеко не всем. Во-первых, обставлялось всё с такой киношной романтикой, что синдром Штирлица туманил мозги посильнее литра белой, а, во-вторых, вербовать в передовые начинали обычно с шантажа, пугая последствиями отказа.

Ничего я и не придумываю. С чего вы взяли? Не знал бы и не писал вовсе. Со мной, например, ну точно, как в кино, всё обставить хотели. Вот послушайте…

…Сижу я, значит, на лекции. В морской бой с приятелем режусь. И не по лености, а по опытности – второй курс всё-таки. На лекциях пиши, не пиши, всё равно к экзаменам забудешь, так что зубрить начинали за три дня до сессии. Но лекции посещать всё же рекомендовалось, чтобы не отчислили, поэтому в морской бой не мы одни, а половина аудитории рубились. Та самая половина, которая крестики-нолики с шахматами не очень уважала.

Ну вот, сижу я, играю, никого не трогаю, как, вдруг, дверь открывается, и секретарша декана, кругленькая и не по возрасту неприступная Тамарочка, вежливо так сообщает, что меня в деканат вызывают. Дело не частое, но, в общем, обычное. Опять, думаю, за какой прогул или пару песочить будут. Лекция последняя, так что с чистой совестью собираю вещички и вперёд.

Захожу в деканат, заворачиваю к декану…, и кино начинается.

Тамарочка удивляет первая:

- Нет, нет, Вам к заместителю, – По раннему возрасту и ответственной должности со всеми она старается держаться на Вы. «Что за ерунда, – думаю, – Я  его и видел-то пару раз в жизни, и чем он вообще занимается, понятия не имею», – но захожу.

- Никитин?

- Ну.

- Зайдите в отдел кадров.

- Зачем?

- Вам объяснят. Идите.

Уже чуток ошарашенный, иду, куда послали. Захожу к начальнице отдела кадров. Диалог почти слово в слово повторяет предыдущий:

- Никитин?

- Пока да.

- Зайдите к юрисконсульту в двести пятую.

- А что я там забыл?

- Вам объяснят. Идите, Вас ждут.

В голове что-то схожее с déjà vu, но уже интересно – куда дальше пошлют?

Не послали. В кабинете сероглазый человечек в сером же свитерке  и таких же брюках.  За какие-либо приметы взгляду не зацепиться, то есть  лично я составить словесный портрет не взялся бы.

- Заходите, присаживайтесь, – тяжёлый взгляд обвиняет сразу, уже зная всё, – Закуривайте.

- Спасибо, – дрожащей рукой лезу за сигаретой. А рука дрожит уже от самой атмосферы. Ещё ничего не сказано, но чувствуется, что готовится чего-то такое нехорошее, что лучше сразу начать сознаваться. Вопрос только, в чём? Пауза затягивается. Мысли в голове бурлят, а говорить, собственно, не о чем. Сидим, курим. Наконец… Стандартно, конечно, но, наверное, без этого не бывает… Действительно, наконец, произносится знакомая из фильмов фраза:

- Ну, так что, молодой человек, ни о чём не хотите мне рассказать?

О чём рассказать? Кто ты такой, собственно, чтоб я тебе о чём-то рассказывал? Нет, ну, кто, вроде, становится понятным, но от меня-то чего надо?! Вырывается что-то наподобие:

- А о чём Вы хотите?

- Ну, например, как Вы фарцовкой занимаетесь.

Полный нокаут. Шутки шутками, но за спекуляцию, в миру «фарцовку»,  срок давали сразу.

- А с чего, собственно?..

- Так вот бумага у меня…

«Бумага» – аргумент в те годы такой весомый, что вам теперешним и не снилось. Может, вы где и читали об этом, но мы-то знали не понаслышке. «Бумага» меняла судьбы и обычно не в лучшую сторону. А самое страшное было то, с какой лёгкостью иной раз писались некоторые «бумаги».

- А что за бумага? Можно посмотреть?

- Да Вы не спешите. Вам имя Ярек говорит о чём-нибудь?

 «Вот оно что»… но здесь нужно чуть подробней.

Учился я в Московском Технологическом Институте Пищевой Промышленности. ВУЗ наш, по причинам мне до сих пор неизвестным, был облюбован гражданами, так называемого, социалистического лагеря, а также жителями развивающихся стран, как престижное место обучения. Может, просто это наше государство такую квоту выделило, но образование в моей alma mater получало процентов тридцать не граждан СССР. Так как всех их нужно было политически грамотно опекать, то при институтском комитете комсомола был организован некий интернациональный сектор с довольно большим штатом опекунов, то есть нас – комсомольцев, активистов,  добровольцев. В их числе и ваш покорный слуга занимал пару постов, а именно – куратор Венгерского землячества и вице-президент интерклуба.

Про комсомольскую работу можно написать не один роман, но такой задачи я перед собой не ставлю, поэтому скажу только то, что была она интересной, хоть и отнимала довольно много времени.

Теперь о нашем «контингенте». Хотя, по понятиям обычных студентов, иностранцы жили более чем достойно… ну, посудите сами:  бесплатное жильё, сто рублей стипендия (против наших сорока), переводы из дома в валюте, а не бабушкина десятка с пенсии и так далее… но после дома им всё равно почему-то казалось маловато. И вот,  выучив первую сотню русских слов и немножко освоившись в Москве, они начинали замечать, что ни в одном магазине почему-то не продаётся ничего похожего на то, что надето на них самих. Потом и старшие более опытные товарищи подсказывали: «Если тебе не хватает денег, предложи любому русскому какую-нибудь кофточку или курточку, а то и колечко с пальчика. Возьмут, не задумаются. Можно и доллары продать, но это уже очень опасно, так что ограничься джинсами и колготками». Вот так наш дефицит и помогал иностранным студентам обходиться без поиска займа десятки до стипендии, чем занималось большинство моих соотечественников.

Конечно, находились ловкачи и крупнее. Такие, постепенно забывая о самой учёбе, уже разворачивали настоящий бизнес. Большой. На широкую ногу. Одним из таких дельцов и был вышеупомянутый Ярек.

Вышибли его из института уже на пятом курсе, что было большой редкостью. Вышибли по тихому, не посадив, но институтский телеграф каждому живописал все подробности его грехопадения. В общем, привозил он, тщательно упаковав, несколько сотен так называемых «водолазок» в одном чемодане, а обратно (в Польшу) на всю выручку тащил чёрную икру. Ассортимент, в зависимости от спроса, менялся. Не знаю точно, не довелось посчитать его доходов, но говорили, что капитал он минимум удваивал с поездки только в одну сторону.

Наверно, были и другие такие же  «орлы», но на весь институт прогремел только Ярек. И вот, месяца через два после печального окончания его бизнеса, когда все вокруг уже стали про него забывать…

- Вам имя Ярек говорит о чём-нибудь?

- Если Вы о том, которого выгнали, то конечно.

- А почему Вы сразу именно о нём подумали?

- А потому что именно Вы спросили…

- Ну, Вы понимаете, что про институт теперь можете забыть?

- П-п-почему?..

- Да вот же бумага.

- Что за бумага?!!!

Наконец, как огромное одолжение, загородив рукой подпись и указывая пальцем, где читать: «В Комитет Государственной Безопасности…  …занимались скупкой и перепродажей…  …Никитин, Добровинский, Фруман…».

- Факт подтверждаете?

- Какой?

- Вы дурака-то из себя не стройте. Фрумана и Добровинского знаете?

- Как не знать? Мы с одного города. Друг друга по комсомольской работе тянем.

- Значит, признаёте?

- Что?!!!     

- Факт скупки и перепродажи.

- А из чего этот факт следует?

- Да вот же бумага…

Мы с ним общались, находясь в разных временных и пространственных измерениях, ещё минут сорок. Я тупил, как мог. Мой визави делал своё дело. Когда мы оба порядком утомились, наконец, и прозвучало то, для чего весь спектакль затевался:

- Значит так, молодой человек. Бумага на Вас существует. Я ей могу дать ход в любую минуту. О последствиях, я думаю, Вы догадываетесь. Если нет, то обозначу – исключение и срок. Чтобы избежать этого, Вам придётся иногда отвечать на мои вопросы. И не думайте, что вы кого-то будете предавать. Нет. Как настоящий комсомолец, Вы просто обязаны помогать нам бороться с людьми, разрушающими экономику нашей страны.

Я  сидел насупившись, прекрасно понимая, что происходит, но ещё не зная, что делать. А диалог уже превратился в монолог:

- Всё очень просто. Никаких расписок. Присматривайтесь, прислушивайтесь. Связь будем держать так: если Вы увидите меня, идущим по коридору, ни  в коем случае не показывайте, что мы знакомы. Если на ходу я буду поигрывать связкой ключей, это значит, что нам необходимо встретиться. В этом случае во время ближайшей лекции постучите ко мне, если я не открыл – повторите чуть позже. Если так и не сможете достучаться, то в этот же день, в шесть часов вечера подъезжайте к остановке «Песчаная площадь». Ко мне ни в коем случае не подходите. Если я сам не подойду, значит, за нами следят, и наша встреча переносится на следующий день. Доступно? О нашей беседе, естественно, никому ни слова.

Выпускал он меня из кабинета с такими предосторожностями, что, если не Штирлицем, то пастором Шлагом я себя чувствовал точно.

Вот так я чуть и не стал шпионом. Не Шпионом, конечно, с большой буквы, но всё-таки… а, чё там? Стукачём!

С Женей Фруманом и Димой Добровинским дружили мы много лет, поэтому первое, что я сделал, приехав домой, это срочно вызвонил их к себе. Конечно, сейчас хочется думать, что это был благородный порыв, основанный на дружбе. Может, и так. А скорее, просто нужно было врать в одну дуду, так как и мы, и все наши девушки были одеты в те пресловутые водолазки и в кое-что другое, купленное у Ярека и иже с ним. Перепуганы мы все были здорово и дали друг другу слово молчать обо всём.

На следующий день, встретившись после занятий, мы выяснили, что Добровин выглядел у КГБшника полным идиотом, потому что Фруман слил наш вчерашний разговор и долго каялся перед серым товарищем, а Дима, которого вызвали вторым,  утверждал, что ничего не знает, хотя нас обоих уже заложили, как в ломбард.

Серенького товарища, уже зная, кто это такой, я теперь встречал в коридорах практически каждый день. Ключи в руках его были обычным атрибутом. Но решил – будь, что будет. Из его инструкций я выполнил только одну – никогда не обращал на него внимания. То ли я был его конторе не настолько интересен, то ли мне просто повезло, а, может, слишком уж много народу отзывалось на звяканье ключей, но меня оставили в покое. Скорее всего, их просто не устроило то, что я в первый же день слил друзьям всю «доверенную» мне информацию.

В конечном итоге шпиона из меня не вышло. А, ведь,  сколько было задора и патриотизма! Может, не в той области его применить хотели попавшиеся на моём пути «специалисты»? Не знаю. Не знаю…

С Димой Добровинским мы дружим уже тридцать с лишним лет.

Фруман поменял фамилию на… (впрочем, наверное, это уже и не стоит сегодня озвучивать), отправил родителей в Израиль, а сам уехал в Америку. Правда, говорят, женившись в третий раз, за последние годы он уже придумал какой-то бизнес в России. Бог ему в помощь. Получился ли из него шпион, не думаю – для этого какая-никакая подготовка нужна. А вот из меня ни разведчика, ни шпиона не вышло.

Так полагаю, что по незнанию языков…

12  января

Нет, что вы мне не говорите, а лучше пива ещё ничего не придумали. Даже и не спорьте. Кто уже смог оценить этот волшебный напиток, сейчас благостно улыбнётся, мысленно ощущая знакомый вкус на губах. А кому не дано…

Не спешите морщиться. Вспомните свою первую маслину. Смотришь на неё, посиневшую от своей сочности, пускаешь слюну, представляя, как она изойдёт сладким соком во рту от первого прикосновения к зубам…, настраиваешься на ощущение чего-то волшебно-неизведанного. Наконец, забывая о приличиях за столом, нежно берёшь её двумя пальцами и медленно кладёшь в рот…: «Тьфу, гадость солёная! Кто придумал эту мерзость? Нет, это не по мне».

Но вот проходит какое-то время и на очередном юбилейном застолье ваше внимание снова привлекает блюдечко с иссиня-чёрными глянцево блестящими «ягодками». И что-то в них такое притягательное, что рука сама тянется подхватить одну и быстро бросить в рот, пока не передумал. В этот раз уже удаётся разжевать. «Собственно, ничего особенного, не вкусно даже, но уже и не противно… есть что-то! Понять любителей можно, но это не моё…». Есть, есть, конечно, чудаки и тугодумы, которым нужно ждать четвёртой попытки. Но основная масса сдаётся на третьей.

И вот уже, садясь за празднично украшенный стол, быстро разыскиваешь глазами знакомый деликатес и, в зависимости от привитых родителями правил приличия, отсыпаешь в свою тарелку горку полюбившихся плодов… или просто оставляешь вазочку рядом с собой,  меланхолично кидая в рот маслину за маслиной и деликатно складывая кучкой дочиста обсосанные косточки.

Так же и с пивом. Конечно, пьющие на ходу из горлышка, обливающиеся пеной индивидуумы не вызывают моего сочувствия. Они дискредитируют идею. На улице можно пить квас или минеральную воду в жару. Водку и портвейн, прикрывшись кустом или забором, тоже можно. Но пиво…

Пиво нужно пить бочковое. В нём нет консервантов, позволяющих суррогату бутылочному или баночному долго не давать осадка. Светлое или тёмное, бархатное или нефильтрованное – это уже дело вкуса. Лично я предпочитаю лёгкие светлые сорта. Наверное, это отголосок молодости, когда мы разминались единственно доступным разбавленным Жигулёвским из автоматов.

Да, да, в наше время стояли автоматы, торгующие пивом. Советская власть, как могла, издевалась над своим населением. Об этом написаны тома, но никто ещё не решался раскрыть всю подлую сущность коммунистов до конца. Я рискну. Ни один тоталитарный режим, кроме нашего, не додумался загнать янтарный напиток миллионов в автомат. В автомат, тылы которого доступны жадному до наживы человеку, заведующему розливом и имеющему возможность богатеть, разбавляя пиво водой. И богатеющему! А кто устоит? Мы его понимали и пили то, что дают, рассказывая друг другу истории о том, что наш поилец, если переборщит с водой, то добавляет и стиральный порошок для пены. Рассказывали, между прочим, смеясь. А, отсмеявшись, придумывали и свои добавки. А что? Им можно, а мы без фантазии что ли?

Так, например, был изобретён оптимальный способ приёма внутрь дихлофоса. Конечно, может, от тараканов там или других каких насекомых он избавляет, врать не буду, не знаю. А вот, как кайф с него поймать, расскажу, не жалко. Берёте кружку доперестроечного разливного пива, баллончик дихлофоса, и три раза пшикаете из второго в первое. Выпивать нужно сразу и залпом. Главное тут соблюсти пропорции, потому что два пшика вообще никакой крепости напитку не добавляют, а с четырёх можно позеленеть и отойти.  

Хорошо советским пивом было запивать лосьоны и одеколон, резоль от перхоти и политуру. Хорошо, никто и не спорит. Но от нас скрывали главное. То, что мы считали пивом, таковым на самом деле не являлось. И это самое главное преступление партии ленинцев удалось раскрыть только после окончательного развала СССР и открытия границ.

Сегодня каждый школьник знает преимущество «Балтики» над «Саранским Мордовским» и «Хайникена» над «Балтикой», но это же и есть главное достижение демократии. Не надо об этом забывать. Не надо. Уйдём мы – старики, кто помнит, а в учебниках об этом не напишут – поостерегутся. Зачем народ озлоблять воспоминаниями?

А сейчас… Сейчас и есть тот золотой век, когда можно и нужно наслаждаться демократическими завоеваниями. Какими? Вы ещё не поняли? Ну не маслинами же. Хотя и маслинами, наверное, тоже. Но главное…

Я вас научу. Слушайте.

Для начала нужно проголодаться и захотеть пить, поэтому начинать день с пива просто извращение и неправильный подход. Лучше всего спланировать себе праздник, а кроме, как праздник, пивное действо и не назовёшь, заранее. Тогда предвкушение предстоящего торжества уже само по себе начнёт доставлять удовольствие. Причём, с приближением самого события удовольствие растёт пропорционально времени, оставшемуся до его начала. И вот, наконец, рабочий день позади, и вы входите в двери полюбившегося вам заведения. Место пивопития выбирается экспериментальным путём, благо сейчас недостатка в них нет. Но у настоящего любителя, конечно же, должны быть наиболее понравившиеся точки, хотя и поэкспериментировать иногда тоже просто необходимо, чтобы избежать застоя в творческом процессе или хотя бы просто из любви к искусству.

Итак, вы за столиком. Начните с закусок. Именно с них. Оттягивайте, оттягивайте момент. Каждая минута возводит предстоящую радость в квадрат. Закуски должны быть специальные, но лёгкие, оставляющее место для любимого напитка. Креветки, раки, сёмга малосольная, икорки разного достоинства, миноги маринованные, вышеупомянутые маслины. Выбирайте медленно, советуясь с официантом, интересуясь у него свежестью сегодняшних продуктов и его рекомендациями. Не забывайте, что всё это должно не насыщать, а лишь оттенять то главное, зачем, собственно, вы и пришли. И вот только когда проворные руки расцветят стол всевозможными деликатесами, только тогда, ни секундой раньше, слегка лениво поинтересуйтесь:

- А что у нас, братец, сегодня из бочкового светлого поинтересней?

- «Пилзнер» свежайший, «Будвайзер» – только бочку открывают, «Крушовице» – настоятельно рекомендую…

- Постой, постой, голубчик. Давай-ка сегодня без этого, без изысков. Начнём просто – по алфавиту.

- Хе-хе-хе… всё-то Вы с фантазией подходите.

- Не томи уж, – не сдерживаете вы нетерпения, – Подавай, что там у тебя на «А».

И вот на картонный кружок с логотипом напитка или заведения ставится она – золотокожая подбоченившаяся красавица с огромной белокурой копной, исходящая слезами от несовместимости своей холодности и доступности. И вы, уже не сдерживаясь, хватаете её ручку и жадно зарываетесь губами в жаждущих ласки волосах. И не пьёте, нет, а непонятным способом вдыхаете, втягиваете в себя содержимое, обоняя вкус и глотая ароматы.

Первая кружка пьётся залпом, на одном дыхании, до дна. А официант об этом знает. Он смышлён и догадлив. И когда со счастливым «у-ух!» вы, наконец, опускаете на стол первый опустевший трофей, он моментально меняет его на что-то похожее, но уже на букву «Б», а вы уже не спешите. Да и куда теперь спешить? Праздник начался. Он должен быть долгим, а для этого медленным. Перед тем, как отхлебнуть из кружки, вы оттеняете вкус нового напитка кусочком рыбки и только потом глотаете. А официант ждёт этого глотка и удаляется счастливым только после вашего одобрительного кивка, и уже будет стоять не рядом с вами, а невдалеке. Он будет незаметно наблюдать за вами, чтобы, не дай бог, не упустить момент, когда нужно подавать следующий, ещё лучше предыдущего, напиток на букву «В» или на какую там, что есть в ассортименте, неважно. Ведь дело не в букве, а в их разнообразии.

А в голове всё легче. И мысли хорошие. И компаньон, что сегодня подвёл, уже не сволочь. И дочка умница. И жена красавица. И жить хочется, потому что смысл есть. И влюбиться хочется…, а даже и в жену. Она достойней всех – уже давно это понял. Проблемы позади, одно светлое будущее где-то там, у пепельницы маячит. Хорошо!!!

- Эй, официант, ангел ты мой демократический. Что там у нас с азбукой? Не задерживай, родной, неси…

13 января                                Лето 1979 года

Вот интересно, начинаешь что-то вспоминать, ну, что на память приходит, так почему-то через раз то пьянка, то еда. Как будто только этим и занимаемся. Вот и сейчас вспомнилось, как мы к Диме Самойлову, другу моему сердечному, на дачу пьян… отдыхать ездили. Поехали мы в пятницу, то есть на выходные. Шашлыков наквасили. Овощей на огороде и так много было.

Поехали мы втроём, поэтому и водочки взяли всего шесть бутылочек. Третьим у нас Дима Клещов был, так что на каждого Диму всего по две «беленькой» и запасли. Но молодость не знает границ, и пока мы пару раз искупались, да первую порцию шашлычков пожарили и оприходовали, вся родимая была выкушена.

Дело было в пятницу, как я уже говорил, и время к пяти вечера подходило. А магазин надо сказать, ну, который нужный, в этот день только в соседней деревне работал. Пешком – вёрст десять. До семи не поспеть. А нужно сказать, что во времена те тяжёлые после семи и не продавали ничего крепче кефира. Строгости были, не приведи Господь.

Пришлось срочно у соседа мотоцикл выпрашивать. Техника была ещё та. Весёлая такая. Аккумулятор не был прикрыт крышкой, и его пришлось придерживать ногой. Кикстартер отваливался от первого рывка. Поэтому первый человек заводил железо с гордым названием «Юпитер», второй, подобрав отвалившуюся педаль кикстартера, прыгал на заднее сидение, а третий из коляски ногой придерживал аккумулятор. Причём, по известным причинам, нога должна была быть в резиновом сапоге.

Бензина оставалось литра два – три, поэтому сперва нужно было доехать до керосинки в той же деревне. Заправка? Размечтались…

Дорога шла лесом и на каждом корне, а лес был корневой, мы подпрыгивали и глохли. Процедура заведения нашего боевого коня приходилась на каждые сто метров. Через двадцать минут мы были уже профи в управлении занятой на время колесницей.

Бак мы заправили без четверти семь, а к нужной точке добрались и вовсе с последним ударом курантов. Время тогда, как я уже говорил, было суровое. Страшное время. Не на посулы, не на угрозы продавщица не поддалась: «Вот пять минут назад, а сейчас нет. Кто вас знает? Может, вы подосланные». Переубедить её мы не смогли.

Когда мы отдавали соседу Юрику его железного друга с обещанным практически полным баком, он невинно так поинтересовался:

- Чего хмурые-то? Зинка не отпустила? Так можно было и не ездить. У бабы Нюры всегда есть. А самогончик даже дешевле белой.

Бить мы его не стали. Мы были хорошие ребята и просто повеселели.

- Где твоя баба Нюра?

- Дык, вот моя бабка и есть.

- Тащи её сюда.

Выпивали мы вместе с Юриком, и баба Нюра самоплясочки пригубила:

- Нет, нет, я только свою.

А и на самом деле своя перегоночка хороша была. А с баком бензина, да Бог с ним – бензин по тем годам в семь копеечек за литр обходился. Схитрил мужичок, зато и нам приключение, и проветрились опять же. Чего сердиться-то?..

14  января

Сегодня ночью старый Новый год праздновали. Чудесное словосочетание «старый Новый…». Каждый год меня это радует, но все привыкли, а привычка, как говорится, вторая натура. Да здравствует старый Новый год!

Но ещё больше мне нравятся шуточки наших историков, связанные с этой датой. Давайте подумаем вместе. Новый год – первого января, а старый Новый год мы справляем через тринадцать дней – тринадцатого января. То есть, правильный Новый год – это тот, что тринадцатого. Значит, от старой даты нужно отнять тринадцать дней и получится современный Новый год.

Все, кто учился в нашей школе, осведомлены, что Октябрьская революция произошла двадцать пятого октября, собственно, потому она и Октябрьская. Но мы её празднуем седьмого ноября. То есть, почему-то прибавляем тринадцать дней.

Выходит, чтобы получить Новый год по новому стилю (и справить первого января), мы отнимет тринадцать дней, а, чтобы получить Октябрьскую революцию по новому стилю (и справить седьмого ноября), мы прибавляем тринадцать дней? Что получается? По новому стилю Новый год празднуется на тринадцать дней раньше, а Октябрьская революция на тринадцать дней позже?

Каждый старый Новый год голову ломаю. И вы поломайте, если что-то поняли…

15 января

Вы любите смотреть бокс?.. или карате, К-1, бои без правил..? Не любители? Ладно вам. Я вообще-то обожаю. А вы нет?

Хорошо. Ну, а в окно-то за дракой наблюдать приходилось когда-нибудь? Ну, хоть разок? Приходилось? Вот! Что, сразу с криком отбежали и голову в подушку? Да ничего подобного. Ведь стояли и смотрели до конца, чем там оно в вашем случае кончилось. Нет, давайте уж по-честному. Смотрели! И не потому, что вы такие кровожадные, а так – они на улице, а вы на своём восьмом этаже…

На помощь именно Вас, вот конкретно Вас, никто не зовёт. Соседке можно в красках пересказать, если она, курица, всё прозевала. А, главное, что Вы в шлёпанцах и халате у тёплой батареи стоите, а адреналин какой-никакой вырабатывается.

Фильмы про шпионов опять же или про суперменов каких. Экие они сильные, да ловкие. Смотришь, как он там одной левой… с целым взводом, так животик сам втягивается, кулаки сжимаются, желваки играют: «Да вдвоём бы мы с ним полк этих гадов уложили». Ага, уложили. Гантельку-то свою заржавевшую, сколько лет тому назад из-под дивана доставал? Лучше вспомни свою отдышку, когда вчера за автобусом бежал.

Я бы ещё много примеров привёл, но, думаю, уже понятно, о чём речь идёт. Этот «ген наблюдателя» живёт в каждом из нас и растёт непропорционально быстрее остальных. В двадцать ты лезешь в любую драку, в тридцать – в ту, в которой нападают на твоих знакомых или ближайших родственников, в сорок – только в ту, в которой бьют лично тебя.

И всё интересней детективы, фантастика и книжки про войну. Легко пересматриваются «Индиана Джонс», «Крепкий орешек» и «Терминатор». Сильно тянет в тир и на охоту…

Некоторые начинают убеждать себя и окружающих, что скоро, ну, просто в ближайшее время, обязательно сиганут с парашютом или займутся дайвингом. Делают они это годами и уже сами начинают себе верить. Но это уже индивидуально. У каждого этот проклятый ген во что-то своё выливается.

Я вот, к примеру, бокс люблю смотреть…

16  января                          Лето 1978 года

Горы я очень люблю, но сам в них не хожу. В них, в них, не придирайтесь к словам. В горы ходят, а не на горы. Помните, книжка такая была «Алитет уходит в горы»? Ещё присказка потом появилась: «работа не Алитет…». Не помните? А и ладно, я ж не об этом.

Отдыхал я как-то в Планерском или Коктебеле, если хотите, в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, как сейчас помню. А надо вам сказать, что есть там такая горная гряда, Кара-Даг называется. Гора, как гора, метров на триста пятьдесят поднялась или чуть больше. Виды с неё красивые. А у подножия того Кара-Дага бухточки живописные приспособились туристов заманивать. Первая Сердоликовая, вторая Сердоликовая… В первую-то ещё так сяк пробраться можно, а вот во вторую ни-ни. Или морем здоровенный мыс оплывай, или тропку горами заветную знай. А про тропку ту местные неохотно рассказывали, потому как в той бухточке нет-нет, а находили красивый камень сердолик.

И вот решили мы с приятелем…, Борисом его звали…, точно Борисом…, хоть посмотреть на вторую Сердоликовую сверху.

Подъём в пять утра. Из альпинистского снаряжения взяли фотоаппарат, пиджаки от ветра и бутылки с водой. Домашние тапочки показались привлекательнее сандалий со скользкой подошвой. Наконец, в путь.

Поход до самой бухты с одновременным подъёмом метров на триста прошёл с песнями, потому как этот маршрут был туристическим. До нас его преодолело много народа – от матерей с младенцами до их астматических бабушек.

Вот тут мы и попали в одну из местных ловушек. То ли опьянил нас чистый горный воздух, то ли какой-то ущельный бес что-то на ушко нашептал, но мы одновременно решили, что если тропа в бухту есть, то она должна быть самой прямой, то есть вниз. А что тут вниз? Метров триста – не больше. Привлекало и то, что на дне ущелья стояли две палатки и, кажется, шевелились какие-то люди. Главное было решить, с чего начать. Дело в том, что первые сто метров были покрыты редкой травкой и какой-то щебёнкой, да и склон к тому же был практически вертикальным. Но, слава Богу, мы ещё помнили физику, а в частности то, что сила трения увеличивается при увеличении площади соприкосновения двух тел. В данном случае мы, раскинув руки и ноги как можно шире, распластались на склоне и начали медленно сползать.

- Боря, ты как?

- Травка какая-то мелковатая и вылезает сразу, без корней. Может, новый вид? Если доползём, возьму для гербария. Нам задавали насушить чего-нибудь. Назову «Трава бескорневая». Что у тебя?

- За джинсы радуюсь. Коли самому снять доведётся – самый клёвый прикид в институте будет. Об асфальт так хрен протрёшь.

Спуск был не очень долог. Эти первые сто метров мы пропахали минуты за три. Обрадовавшись такой лёгкости, я начал оглядываться. И чем больше крутил головой, тем лучше познавал некоторые, совершенно мне не нужные, но с таким интересом изучаемые альпинистами, горными инженерами и геологами, тайны гор. По всей видимости, мы оказались в том месте, где когда-то был водопад. По каким-то причинам вода прекратила свою деятельность, но следы таковой были очевидны. Метрах в двадцати под нами расположилась довольно широкая, около метра,  площадка, а дальше, метров на двести вниз, уходил приемлемо крутой склон с милыми сердцу уступами и расщелинками, цепляясь за которые можно, наконец, спуститься к желанной воде. Но что этот водопад сделал с теми двадцатью метрами сразу под нами?! По законам физики, падая вертикально, вода отполировала камень строго перпендикулярно относительно поверхности моря. Зацепиться без специального снаряжения было совершенно не за что.

- Полезем назад?

У тебя что, в роду мухи были? Ты про травку без корней вспомни.

- Но вниз-то тоже никак.

Буриданов осёл умер от того, что был осёл, но мы-то пока ещё люди. Извечный инстинкт самосохранения заставил ползать нас по верхней кромке водопада, рискуя в любой момент очень быстро достигнуть конечной цели нашего похода.

Кто первый заметил эту ложбину, сейчас я не вспомню. Главное, что она нашлась. Это было что-то вроде разрезанной в длину трубы диаметром с половину метра. Самое главное, она не была идеально прямой, и небольшие изгибы давали шанс слегка притормаживать во время спуска.

Сегодня я не решился бы повторить этот трюк даже при отсутствии остальных двухсот метров внизу, но в тот день это был единственный шанс.

- Боря, тебе фотоаппарат. Я пошёл. Если не получится, то люди внизу меня по любому сразу увидят и снимут тебя. Жди их и не дёргайся.

- Хрен тебе. Оставайся со своим фотоаппаратом сам. Я пойду.

- Ага. Если я буду здесь, когда ты сорвёшься, то тут же в обморок упаду и за тобой полечу, а, если на площадке внизу закреплюсь, то со страху тебя поймаю. Держи технику.

Врать не буду. Как и сколько времени я полз – не помню. Но оказывается и в книжках иногда рассказывают правду: я вспомнил всё – от рождения до последнего дня, все свои позоры и победы, удачи и поражения. Я попросил прощения у всех, перед кем хоть чем-то провинился в этой жизни. Я прочёл все молитвы, которых никогда до этого не знал, но Кто-то мне подсказывал. И на незнакомом мне слове «Аллилуйя» нога, наконец, почувствовала опору.

Чувство какого-то экстаза, а, скорее, эйфории от избытка адреналина, которое сопровождало меня весь путь, ушло, пришёл страх. Я твёрдо закрепился ногами и рукой и дал отмашку Борису: «Пошёл». Он шёл, наверное, как и я, с закрытыми глазами. Работала каждая клеточка тела. Сорвался он только метрах в полутора от меня, но здесь подхватить и прижать его к камню было уже легко. После, рассказывая об этом спуске, мы никогда не делились даже друг с другом  своими переживаниями на водопаде.

Последние двести метров мы шли профессионально легко. Люди внизу радостно махали нам руками. Они улыбались и кричали что-то приветственное. Они считали нас своими братьями по крови и поэтому, ожидая встречи, готовились к ней, как готовятся встретить давно отсутствовавших родственников. Всё это продолжалось до тех пор, пока мы не приблизились настолько, что стала отчётливо видна наша гордость – те самые домашние тапочки, в которых мы проделали весь маршрут и непонятным образом умудрились сохранить их до самого конца.

Самые лёгкие последние метры мы шли уже под музыку лучших образцов богатого русского языка исключительно из его ненормативного раздела. Хотя запас подобной лексики у этих людей был неиссякаем и для лучшего запоминания прошёл несколько кругов, всему приходит конец. Усадив у костра, нас наконец-то спросили:

- Вы откуда, ребята?

Мы честно начали свой рассказ. Переспрашивали нас постоянно, интересуясь деталями той или иной местности, задавали провокационные вопросы, перебивали и просили повторить. Но, несмотря на всё это, под дружные ахи, мы с честью выдержали испытание и в свою очередь поинтересовались: «Чего вы тут, собственно, сами-то делаете? Развели допрос какой-то…».

Наложив в котелки каши с тушёнкой, нам объяснили, даже книжку на память подарили, чтобы лучше запомнили и другим почитать дали. Оказывается, ущелье, которым мы спустились, называется «Ущелье неверных жён». По легенде, если жена изменяла мужу, то он приводил её как раз к тому месту, откуда мы начали своё путешествие, давал кувшин и посылал за водой. «Ага, – хором подумали мы, – Значит, водопад всё-таки был». Если жена не хотела идти, то ей помогали. Но в любом случае, результат был одинаков.

Сейчас здесь место тренировки профессиональных альпинистов и натаскивания новичков. И людей нет вокруг, и сложность склона по какой-то там шкале высокая, и: «Вы, ребятки, не пугайтесь. Поздно уже. Но каждый год одного, двоих увозят отсюда “в последний путь”».

В общем, пацаны оказались хорошие. Дали нам отдохнуть, пообещали, что про наш спуск в тапочках ещё долго будут ходить анекдоты среди специалистов: «Новичкам будем в пример вас ставить», – и вывели нас горной тропой к цивилизации. Тропа, кстати, шла над самым морем, на высоте метров пятьдесят, максимум.

С тех пор я горы очень люблю, но сам в них не хожу…

17  января

Репейка сидел за батареей. Даже не сидел. У него там жилище было. Многокомнатное – десятисекционный радиатор. И тёплое. Зимой так даже жарко было. А летом пыль собирал – тёплые постельки взбивал. Хорошо! И подружка у него была – косточка апельсиновая. Как затеют в колоболки играть – не оторвёшь. Красиво жили, дружно.

Таракашки, бывало, надоедали. Да что с них – чертей усатых возьмёшь? Они же и не умные вовсе. Крошки свои подбирают, да и всё. Которые помоложе, они, конечно, пытались по скудоумию и на репейку с косточкой наезжать. Да только усы пообломают и науку запомнят. Потом и не лезут уже.

Конечно, в колоболки третий бы партнёр не помешал. Да где его взять? Был орешек, так пёс хозяйский учуял его, да сгрыз, заместо косточки. Тому на зубок, а репейка партнёра лишился.

Что такое колоболки спросите? Так оно просто. Это, как ваш футбол, только по очереди. Сперва, один футболист, а другой мячик, а потом и наоборот. В последнее время репейка проигрывал больше. Он и полегче и покруглее. Одна надежда осталась – хозяйка на окно букет веток рябиновых поставила. Авось, кто и закатится. Вот тогда и чемпионат настоящий устроим.

Только репейка всё равно старшим будет. Он старожил…

18  января

Она видела его только раз, но потянулась к нему всей душой. Даже скорее всем телом. Это была не любовь, даже не страсть это было больше. Что-то звериное проскользнуло между ними. Желание отдаться… желание отдать на растерзание своё тело… желание отдать саму жизнь… животная потребность броситься к нему сломя голову, не размышляя о последствиях.

Всего однажды она увидела его горящие глаза, случайно выглянув из окна своего жилища, и теперь жила только мечтой о новой встрече. А встреча будет, иначе и жить незачем. Да и что-то подсказывало – он её избранник, и свидания не миновать.

Что-то от инцеста. Она сама видела, как две её сестры, испытывая то же, что и она, уже бросились в его объятия. Её неотвратимо тянуло последовать за ними. Теперь её очередь. Сколько ещё ждать? Сколько?!

А вдруг, состарившись, она уже будет ему не нужна. Нет – это сумасшествие. Она уже умалишённая с того момента, как увидела его. И, главное, самой не выбраться из окна, пока он не позовёт… тесно. Помогите!..

Вы видели, как опытный курильщик, встряхивая пачку, выбивает только одну сигарету? Такое впечатление, что у них там своя очередь. Не замечали? Обратите как-нибудь внимание…

19  января

Уж больно Андрюшка голубей любил. Своих-то не было. Без отца рос, поэтому ни купить не на что, ни голубятню тем более построить. А любил он этих пернатых страстно, до беспамятства, то есть, мог часами, забыв про все дела, смотреть за полётом стаи.

На пустыре, что рядом с железнодорожными путями, стояли две голубятни, но голубей в них держали мальчишки постарше, которые Андрюшку особенно не привечали. Так, дадут иной раз посмотреть издали и всё.

В мечтах же мальчонка чувствовал себя самым главным хозяином над любимыми птицами. И с рук кормил, и изо рта воду пить давал. А как запускал? – Любой голубь у него стрелой к небу взмывал и по первому зову на руку возвращался.

Так бы и промечтал всё детство, да беда помогла.

Возвращался он раз из школы. А надо заметить, что возраст у парнишки солидный уж наметился, как никак, а в первый класс пошёл, потому самостоятельный. Возвращаясь, как всегда, крюк через любимый пустырь накрутил. К «железке» вышел, а сердце так и захолонуло – со стороны голубятен дымок вьётся. Рванул, что было мочи…,  и точно, горит одна. То ли с проводкой в нижнем сарае что приключилось, то ли покурил кто не аккуратно, не понятно, только сарайчик-то уж весь занялся. Ещё самую малость, голубятня возьмётся и птицам конец голуби-то в дыму, да на запоре.

Как лестницу огромную, специально для голубятни сколоченную, от земли оторвал и к стенке прислонил, он и сам не запомнил. Полетел по ступенькам, что твой матрос по сходням. Крышку тяжёлую уже в дыму поднимал. А голуби то ли испугались сильно, то ли угорели уже – не вылетают сами. И пришлось Андрюшке их по одному хватать и, как в снах своих самых сладких, резко вверх подбрасывать. Ничего. От Андрюшкиных ли рук, от ветра ли свежего, но каждая подброшенная птица уже дальше на своих крыльях выше от огня поднималась. Так всех и вытащил.

Вдалеке уже крики людские раздались – заметили пожар, видно. Малец слышит, а видеть сквозь дым и не может уже. За лестницу схватился, так руку и отдёрнул – горит лесенка. Была – не была, пришлось прыгать, да вслепую. Ничего… ногу только сломал.

Нога срослась. Так, прихрамывал потом немного. Да и недолго. Зато старшие ребята теперь охотно его брали с собой с голубями возиться. Своей-то голубятни он так и не потянул. Зато прозвище надолго к нему прилипло. Знал кто эту историю или не знал, а всё Андрюшку «голубятником» окликали…

20 января                                           Море

Вы любите слушать море? Это шуршание волны о прибрежную гальку, шёпот лёгкого ветерка в выжженной приморской траве, облепленной мелкими улитками. А запах? Ни с чем не сравнимый запах цвета морской волны.

Как я люблю эти приморские городки! Одесса, Гагры, ожерелье небольших городов Крыма… каждое местечко имеет своё отличие, но во всех есть и что-то общее. Эти ограждения дорог из ракушечника. Невысокие дома с ежегодно освежаемой побелкой, как невесты,  белеющие среди зелени. Где ещё беседки и навесы обвивает живая виноградная лоза для создания тени?

Одесса – Очаков – Николаев… мой Бермудский треугольник приморской Украины. Вы пробовали ловить бычков на леску с насаженным на крючок кусочком мидии… с причала? Подёргиваешь леску недолго, минуту-две и, вдруг, рывок и приятная тяжесть осадила противоположный её конец. Рыбку в соль и на верёвку, на солнышко. Через пару дней их можно есть вместо семечек – шкурка снимается одним движением, а кости на зубах не чувствуются. Обыкновенным сачком ловятся рачки, чуть меньше креветок, но гораздо вкуснее.

А невообразимо большие чайные розы? Растущие на улице черешня и шелковица, плоды с которых обрывают только заезжие отдыхающие.  Но их всё равно так много, что рядом с деревом не поставить ногу, не наступив на сочную ягоду. Абрикосы, в конце сезона раздающиеся всем желающим, чтобы не пропали…

По обочинам Потёмкинской лестницы Одессы, если хорошенько поискать, среди колких невысоких вьющихся растений прячутся дикие помидоры. Рвать их нужно ещё зелёными и давать дозревать в тёмном шкафу. Солить их невозможно, потому что нельзя утерпеть, держа в руках это чудо природы, чтобы не откусить. Поэтому их едят сразу, как только увидят в коробке покрасневший бочок. Нитратов в них не ищите – не найдёте. Они свежи и сочны, как первый поцелуй в тринадцать лет и так же не до конца удовлетворяют. Хочется ещё и ещё… до бесконечности.

О языке писать не интересно – читайте Бабеля, Катаева,  Жванецкого…, и ещё множество носителей этого уникального явления русской словесности. Приезжая на юг я уже на второй день перехожу на местный диалект, а, возвращаясь домой, долго не могу вернуться к своему московскому говору. Вы любите музыку? Так вот, если вы не слышали спора двух хохлушек на привозе, вы никогда не слышали настоящей музыки.

Гагры – город парк, протянувшийся вдоль побережья. Мучающие запахи восточной кухни, выползающие из самых неожиданных уголков – чебуреки, шашлыки, кофе по-восточному…

Крымское побережье я объездил всё. Надеюсь, что всё. Крым – это горы у моря. Сколько раз я карабкался на Ай-Петри, Кара-Даг и иже с ними. Но, главное, конечно, море. Как здорово с маской и трубкой летать над стайками рыб, нырять метров на пять-семь в глубину, чтобы выскочить пробкой с какой-нибудь добычей в виде затейливой раковины.

Вы ели сырые рапаны? Я ел! В них можно употреблять только одну желтоватую мышцу, что закрепилась в самой глубине прочной витой раковины, кажется, насмерть. А мы её проволокой, загнутой на конце в крючок, подцепим: «Отдай!». Её едят сырой, что очень вкусно, очень. А мидии, собранные на глубине, чтобы крупнее? – На берегу разводится костёр, накрывается любым железным листом, на который и высыпаются добытые ракушки. Как только они открылись и чуть подсохли – сразу в рот… и только мелкий жемчуг хрустит на зубах.

Последние годы я отдыхаю на разных морях и океанах, но снится почему-то наше черноморское побережье. Снится часто. Конечно, может быть, это мечты о молодости, ностальгия по детским годам, но мне кажется, что здесь что-то другое. Или то, что это были наши земли, наши люди, или то, что я на второй день мог говорить на их языке и меня принимали за своего. Не знаю. Знаю только одно, что мне хочется вернуться туда.

Спасибо снам. Я снова убеждаюсь, что сон – это мир, где исполняются желания. Мир, который возвращает самые приятные воспоминания. Если хотите порадоваться вместе со мной – приходите, я буду ждать вас в своих самых любимых. Действительно, приходите. А пока… приятных вам сновидений.

21  января

Что за анатомия, братцы мои. Всю ночь спорили мои полушария мозга. Не знаю, какие они там из себя полушария, но всю ночь они воевали. Всю, без остатка. А мне каково? Я спать хочу, сны там приятные разглядывать, истории разные, чтобы вам рассказать, а эти, видишь ли, не поделили что-то.

Правое одно твердит:

- Я центр рациональный. Все инстинкты на мне – от еды, до окончательного продукта. Если б не я, так он и ходил бы с бумажкой в руке…, чтобы сверяться, как ногу переставлять надо.

- Зато я за творческие процессы отвечаю. Картину там нарисовать, стишок сочинить. Образы ему всякие подсказываю, – нежно и жеманно вторит левое.

- Какие там творческие, образник ты недопечёный? Это что ли рожи на школьных промокашках нарисованные? Или та пачкотня, чем он каждый день компьютер засоряет?

- Вы бы лучше научили его не одним пальчиком печатать, а, как положено, хотя бы двумя, раз вы такой рационалист.

- Я-то рационалист. А вот попробуй, поучи, когда он учиться не хочет. Да и одним пальцем так навострился – не уследишь. Так и мелькает, как муха.

- Муха-то здесь причём?

- А ты возьми муху за крылышко, к носу своему очкастому поднеси и там уж погляди, как она вторым крылом мелькает… – не уследишь.

- Не зря, не зря мы с Вами так долго вместе трудимся. Вот и Вы уже образами мыслить можете. Эта муха, например.

- Какие образы, образина ты страшная? У меня с этим обалдуем уже рефлекс выработался – мух ловить и вот эдак-то за крылышко разглядывать. Если тебе про все его привычки порассказать, так ты сама на себя руки наложишь за ненадобностью.

- Не передёргивайте, пожалуйста. Перед тем, как стать привычкой, любое действие первого опыта требует, а без меня, то есть без полёта фантазии, он невозможен…

Всего уж и не упомню, о чём они там судачили, но спал я безо всякого удовольствия, потому что половины сказанного просто не понимал, а вторая половина не казалась мне предметом для спора. Проснулся и сразу к компьютеру, всё вам рассказать.

А ваши как, не воюют? Счастливые вы. Только давайте между нами. Никому не расскажем. А то мой лечащий – у-у-у… – зверюга. Опять какие-нибудь колёса назначит…

…А я от них в меланхолию впадаю.

22  января

Светлячок осознал себя сразу после рождения. Впервые открыв глаза, он поразился яркому свету, окружающему его: «Как светло, Господи. Хорошо-то как». Нежась в тепле, прогоняя остатки сна, светлячок размышлял: «Первым делом осмотреться, затем слетать куда-нибудь, а потом и разберёмся – кто я и зачем?».

Окончательно открыв глаза, он стал изучать пространство вокруг себя. Молодому созданию была интересна каждая мелочь окружающего его мира. Вот цветы на подоконнике. Красивые. Надо потрогать каждый, погладить. Какие нежные на вид листья. А это что такое удивительное на стене? Пушистое. А рисунок-то, рисунок. Здорово! Что-то в подсознании  подсказывает – ковёр (малыш только родился и ещё ничего не зал о генетической памяти).

Так, разглядывая комнату, а это была именно комната, светлячок удивлялся каждой вещи и радовался каждому новому открытию, собственно, как и положено радоваться и удивляться новорожденному.

- Я чувствую в себе такую энергию, что пора и в дорогу, – наконец, решил наш герой.

Не имея опыта, он просто доверился желанию. Расправил плечи и рванулся к понравившемуся ему цветку.

Попытка больно ошеломила. Он всем телом ударился о невидимое препятствие. 

- Не может быть! – не поверил он и рванулся в другую сторону…

Ошеломлённый он лежал и думал: «За что? Кто меня держит? Кому я помешал? Во мне столько энергии, что я могу светить и давать тепло. Кому будет плохо, если я буду отдавать себя не этой маленькой комнате, а всем?  Всем, кому это нужно?»

Он снова и снова стал кидаться во все стороны. Тщетно. Измождённый он снова упал. Невидимая тюрьма не выпускала: «Значит, мне всю жизнь сидеть в этой проклятой прозрачной клетке? Я не выдержу. Я просто сойду с ума. Нет!!!». Собрав все силы в единый порыв, сконцентрировав остатки воли в единой цели, он рванул…

Раздался грохот и звон. Светлячок вырвался на свободу…

***

Во сне Митрича расстреливали. Вся команда целилась в голову, поэтому ещё до залпа голова начала раскалываться. «От, оно как…, вот это сила самовнушения!», – поражался своим, по его ночному мнению,  паранормальным способностям Митрич, продолжая спать. По команде: «Пли», – раздался грохот…, и старик проснулся.

Не открывая глаз, он пошарил рукой рядом с диваном – заначка стояла на месте. Ровно полпузыря портвейна. Когда Митрич пил один, а последнее время это происходило всё чаще и чаще.., да, если говорить честно, уже даже стало нравиться ему больше, чем употребление в компании, то он, обладая удивительной силой воли, всегда оставлял себе на опохмел.

Подтянув родную ноль семь, не открывая глаз, он присосался…: «…Уффф!», – и всё. Сухость во рту прошла, глазоньки открылись, голова просветлела мгновенно: «Доктора, иттить их, переиттить. Что бы в жизни понимали? Вот она моя, панацеюшка». Захотелось ещё чуток подремать, но что-то терзало. Ах, да, чего так бабахнуло-то? Надо взглянуть.

Сев на диване, старик осмотрелся. Вроде, всё в порядке. Поднял голову – так и есть: на месте только вчера вкрученной лампочки торчал чёрный пластмассовый пенёк: «Тьфу, прости, Господи, совсем делать разучились. Даже то, что раньше надёжно делали».

Кое-как запихнув ноги в шлёпанцы, Митрич поплёлся на кухню за веником, чтобы замести осколки: «Что за дурацкая привычка спать при свете? Пора завязывать».

К чему относилось его «пора завязывать» не понял даже он сам…

23 января                              Лето 1978 года

Сели мы, значит, в кружок и решили заняться чисто мужскими делами. Этим… как его?.. Ну, для этого мужики обычно женщин не приглашают. Да, вы сами знаете. При этом ещё выпить немножко можно… прямо в процессе… только не часто, потому что руки заняты. Тьфу ты, прости, Господи, ведь в молодости постоянно этим  занимались. Все почти. И мы вот в тот раз…

Надо заметить, что память у меня хорошая. Сейчас, правда, не та, что в молодые годы. Некоторые слова и цифры в нужный момент не сразу вспоминаются, зато совершенно в неподходящее время может, как обухом по голове: «Да, Танькой её звали, Третьяковой, она ещё замуж… за этого вышла… Как его?» И всплывают подробности совместной учёбы в средней школе с той самой Танькой. Совместная игра в «Зарницу». На лыжах ходили. И вроде с ней-то вот и не целовался никогда… а зачем вспомнил – уже забыл.

Другие-то были, с которыми целовался, но чтобы, там, в футбол, к примеру,  с ними сыграть – даже в голову не приходило. Только в мужской компании. Выпивали с девчонками вместе иногда, было. В походы ходили. В «Зарницу» опять же. Это всё вместе. А в футбол – нет. Одни мужики. И в хоккей тоже. С девчонками ещё танцевали. Прижимались, конечно. А что? Природа звала. Специально даже разные вечеринки придумывали с танцульками, чтоб лишний раз пообжиматься. Да и они не против были. Тоже, наверно, природа.

Молодость, молодость… Забот – одна учёба, остальное – удовольствия всякие. Вся жизнь удовольствие. Здоровье не беспокоило вовсе. Похмелье и то в лёгкую проходило. Похмелялись, конечно, но, во-первых, не всегда, а, во-вторых, из понта больше, перед пацанами покрасоваться. Что школа, что институт – молодость. Институт даже интересней проживался – свободы больше, старше уже были. Такие же молодые, но постарше. Поэтому и свободы больше. Настолько больше, что уже сами жизнь свою планировали, кто как умел. Зарабатывали даже, кто где мог. А, раз зарабатывали, то и тратить учились. А на что молодому тратить? На еду родители давали, так свои (заработанные), само собой, на развлечения всякие. Копить не умели. Не умели, да и из «очень мало» накопить просто «мало» особенной необходимости не представлялось. Появился рублик – вот тебе и праздник… или долг кому отдашь, если человек хороший. А праздник из ничего устраивать мы и любили, и умели.

Вот в общаге студенческой, как сейчас помню, такие приключения накручивали дым коромыслом. Здоровья на десятерых хватало. В преферанс по три ночи кряду сиживали, и спать не хоте…, тьфу ты, прости, Господи, я же про преферанс-то писать и начал. Вот голова. Со школы вспоминать пришлось.

А вы про что подумали? Про преферанс, про него. Ох, любили мы это дело. Частенько вот так-то по ночам засиживались. В нынешнее время уж не получается так ночь напролёт отыграть, а тогда сиживали, да-с. Да и случай-то не Бог весть какой. Так, ночью вспомнились озорства, что в молодые годы все творят. А что, не все, скажете? Все, как один, уж поверьте старику. Кто молодым был,  их,  ох как,  помнит. А если сам озоровал, а не помнит,  значит,  всё – маразм. Другой причины и нету вовсе. Я пока до той возрастной болезни ещё не дотянул – вот и вспоминаю. Да для внуков записываю. Правде учу, значит. Позорное дело. Ну, а что ж? Было ведь, значит, и рассказать нужно.

Жили мы втроём в номере – три друга, три преферансиста. И достали мы, уж не помню где, большущий пакет воблы и леща преогромного. А надо отметить, что год стоял одна тысяча девятьсот семьдесят восьмой от рождества Христова. Это я к тому, что вобла в те времена была предметом почти недостижимым и весьма желаемым. Ловили её много, поболе теперешнего, но вот кто её съедал, если, к примеру, сейчас на любом прилавке этой рыбки завались, а, скажем, по тому году – днём с огнём?.. Да и не только по тому году, конечно. Я те годики считать и не собирался. Так, к слову пришлось…, хоть период тот был достаточно продолжительным. Так что,  если к кому астраханский родственник приезжал или по случаю служебного положения родителя эдакое счастливое изобилие отваливалось, то тут уже грех было не воспользоваться. По такому случаю доставались все заначки денежные, и закупалось пива немеряно.

Кстати, о пиве. Немеряно, то есть от души втроём попить пивка,  величина у нас была не произвольная, а вполне математически выверенная. Сейчас поясню: вторая производная от первой попойки должна равняться не менее чем одной бутылке вина. Доступно? Объясняю по простому. После первого распития сдаётся посуда и на все вырученные деньги закупается то же самое «Жигулёвское». В те годы лучше «Жигулёвского» не было…, да и просто другого не было. А вот на сданную посуду от вторых посиделок уже и должно хватить на бутылку портвейна. Думаете, не справлялись? Ошибаетесь! Иной раз и на водку, вместо вина, набиралось. Так-то вот. Я за пьянство не агитирую, не подумайте чего такого, я как раз против. Но каково раздолье души русской? Размах-то какой?! И ведь подо всё базу умели подвести, подлецы. А то, что много выходило, так то от молодости и озорства того же.

В этот вечер только вернулись мы с работы…

А работали мы тогда в две смены на кондитерской  фабрике «Большевик». Мы, как раз, втроём в это лето были сопровождающими чешских и немецких студентов, приехавших к нам на практику по студенческому обмену. В первую смену одни на «Большевике» практиковались печеньем со сгущёнкой объедаться, во вторую уже другие дармовые яйца в титанах с кипятком для чая варили, да масло наше сливочное, на вафли намазанное, нахваливали. А мы, вроде как, при них, чтобы не безобразничали. Да ещё в выходные дни им экскурсии положены, а мы рядом быть должны, чтобы наши заморские друзья себя заброшенными не почувствовали, да от тоски не кинулись бы привезённую жвачку на иконы или антиквариат там какой обменивать. Или того хлеще, подрывая основы нашей лёгкой промышленности, джинсы с себя продавать. Во всём порядок нужен. Вот и нас для порядка приставили.

Хотя, как в «Алмазный фонд» или в «Оружейную палату», так нашей троице билетов не полагалось, за воротами ожидали. Я так понимаю, что внутри тех музеев своих приглятывателей хватало. А, может, и другая какая причина была. Вот в музей «Красной армии» нас вместе с ними пропустили и в «Пушкинский» тоже. Не знаю. Эпоха была странная, до конца необъяснимая эпоха.

Ребята те по комсомольскому обмену приехали, то есть передовыми, по советским понятиям, у себя были. Не всякого ведь в другую страну пошлют, а только лучшего. Так чего им лучшим-то у нас спекуляцией заниматься? Глупость какая-то. Хотя, если честно, то джинсы на каждом были. Модным это в то время считалось. И жвачка опять же. Нас даже угощали. Но это между нами.

Если совсем между нами, то ребята, на самом деле, нормальными были, только чуть-чуть запуганными какими-то. Их, видать, там у себя так накачали, что послушней я и не встречал никого потом. Что мы велели, то они и делали. Кажется, сказали бы, что у нас принято всей страной в шесть утра вставать и исполняемый по радио гимн стоя слушать, то они весь месяц так и поступали бы, да ещё нам стучали бы, если, не дай Бог, кто-то случайно проспит.

Эпоха. Интересная эпоха. С воблой перебои, но интересно. Особенно сейчас интересно, когда всё это уже позади.

Теперь о вобле. Добрались, наконец.

Отработали мы свои две смены, всех по койкам развели, пиво уже в ванной холодилось, да и «пулечка» на листике расчерчена. Решили сразу сотню расписать, чтоб до утра хватило. Играли по копеечке, но рассчитывались раз в месяц, а так как уровень игроков равным был, то к концу месяца у самого проигравшегося не больше трёшки долгу набегало. Не обременительно, в общем. Для чешуи с косточками тарелочку поставили на уголок и приступили. Игру описывать не буду. Игра она что? Кто понимает – сам лучше поиграет, а кто не понимает – так и не поймёт ничего. О другом история.

Пиво рекой и рыба кушается. Через пять минут та тарелочка уж и полна полнёхонька, а от карт не набегаешься мусор выбрасывать. Кто играл, тот знает. И интересное дело – что от семечек, что от воблы очисток всегда намного больший объём остаётся, чем первоначального продукта было. Так мы что придумали – застелили газетку в два листа на соседний столик, и… процесс пошёл.

Часу в шестом утра итоги посчитали. Глядь, а рыбку-то и подъели всю, да и по последней бутылочке допиваем. Ложиться не стали, в шесть уже на работу вставать. Допиваем и гадаем, кому мусор выносить?

Никому не охота, потому как мусоропровод в коридоре. Тут один, убей не помню кто (может, и я), сообразил – взял тарелку, ту самую – первую, и в окошко прямо с восьмого этажа и высыпал, благо по раннему времени никого прохожих не должно было быть. Подождали мы с полминутки – ничего, тишина. Здесь и два других раздухарились. Хвать газету за четыре угла и по тому же маршруту. А надо сказать, что к утру на газетке ведра два всякой рыбьей дряни собралось. Тут с улицы и раздалось: «Ну, ты даёшь!!!».

Оказывается, в это время  под окном дворник мёл. Ему на голову из тарелки-то и спланировало. И только он, бедолага, физиономию к небу задрал: «Откуда, – мол, – такое счастье?», – как сразу и понял, что это только цветочки были. Вот оно счастье-то настоящее на него летит. В общем, работы мы ему в тот день прибавили.

К чему мне та вобла сегодня вспомнилась, не пойму? Может, потому что сам теперь иногда двор убираю, и совесть мучит. Да нет, вроде и не мучит. Молодые ведь были. Шутили так. Оно, конечно, сейчас себе такого не позволю. Не мальчишка уже.

Вот оно. Потому и вспомнилось, что не молодой уже. Господи, а ведь точно – не молодой. Жалко-то как, что отозоровал своё. Но зато есть, что вспомнить, да вам пересказать. Только вы уж озорства-то наши не повторяйте, свои придумывайте. Когда чужие повторяешь – это уже хулиганством прозывается, и вспоминать стыдно будет. А свои и не совестно, вот, как мне, к примеру. А что? Озорство, да и только. Поверьте старику, уж я-то знаю…

24  января

Плыву я, значит, на пароходе… или на барже? Да, нет – на пароходе, точно. Там лавочки, то есть скамеечки на носу такие параллельные стояли, а если под крышу зайти, то ещё и стульчики, как в кинотеатре. Под крышу…

Не крыша это была, а прямо-таки помещение, от свежего воздуха спрятанное. И ещё буфет. Точно, буфет. Если бы не он, так и сон не в сон получился бы. Но буфет присутствовал! И вообще это, скорее всего, речной пароходик был. Точно речной. Я только сейчас сообразил, что речной.

Куда и зачем плывёшь во сне знать не обязательно. Вот только есть я хотел, как будто плыл уже две недели круизом по какой-нибудь Клязьме, а путёвку мне всучили «без питания». Я обшаривал весь пароходик и свои карманы беспрерывно, но денег не было нигде. Буфет же имел наглость пахнуть. Там торговали элитными бутербродами: с рыбками всякими, колбасками. Эклеры и безе, оказывается, тоже пахнут. Да ещё как! Почему-то раньше я этого не замечал.

Тут я его и встретил. На верхней палубе. Там, где скамеечки уже кончились, но у бортика ещё можно пройти, он и стоял. Это был довольно облезлый рыжий портфель. Он был одинок и беспризорен. Конечно, он оставался беспризорным только до того момента, пока я его заметил. Я начал за ним следить и понемногу постигать историю его одиночества: скорее всего, какой-нибудь школьник отошёл сюда покурить, размечтался, глядя на чаек, накурил на свежем воздухе хороший аппетит и, бросив окурок в близлежащую волну, ринулся в буфет…

…Ему-то, конечно, мама даёт денег на завтрак, а мне уже давно никто не даёт. Всё сам, сам…

Но не будем о грустном. Потом этот охламон забыл, где курил в последний раз, или мечтает о чём-то до сих пор, а бедный, заброшенный портфель продувается всеми ветрами и тихо ждёт пока его найдут.

Скажу по секрету, что чужие двойки или даже пятёрки (думаю, максимум, тройки) меня не привлекали, но с одного бока портфель был так притягательно округл, что не оставалось сомнений – кефир или термос с чаем. Версию «портвейна» я с негодованием отмёл сразу. Зачем он мне на голодный желудок нужен? Правда, ведь? А где термос, там и бутербродики наверняка есть, булочки, домашняя котлетка… нет! Не могу.

Врождённое или втолкованное в детстве «не укради» сдерживало меня, как могло, но не мешало при этом составлять план действий. Значит так. Скоро конечная (почему-то я в этом был уверен – внутренний голос, наверное), все сходят на берег, хозяин не объявляется (я почти знал точно, что не объявится: сила самоубеждения – великий двигатель шизофрении), и я быстренько конфискую еду. Не просто конфискую, а съедаю тут же за скамейками. Затем бросаюсь на причал:

- Товарищи, господа, братья, а вот кто портфельчик обронил? Нет, нет. Никаких вознаграждений. Я из простого человеколюбия, – и как положено, -  На моём месте так  поступил бы каждый.

Гордый своими мыслями, не спуская одного глаза с портфеля, другим я уже наблюдаю за швартовкой.

Последний толчок, сходни на берег и, наконец, народ потянулся по трапу. Никого рядом, я бросаюсь к своей мечте. Простейшая защёлка и… да?.. Да уж. В общем, три, четыре общие тетради и явно початая бутылка Шампанского. В бутылке не хватает грамм сто, но пробка жестоко вбита на место и обкручена своей же проволокой. Еды нет. Про Шампанское натощак и думать не хочется. С тоски открываю одну из тетрадей. Странно. Текст кажется чем-то знакомым. И тут, по мере чтения, в голове начинает звучать голос. Такое впечатление, что читаю не я, а этот самый голос читает для меня. Батюшки мои, стиль, голос, всё, всё – Жванецкий. Другая тетрадь, третья – сомнения пропадают окончательно – Михал Михалыч.

Дабы не было недоразумений впоследствии, мы так и оставим – Михал Михалыч. Ну, какой он, к ляду, Михаил Михайлович, при всём моём к нему уважении. К родным людям так не обращаются. А кто нам роднее человека думающего за нас, наносящего всё это на бумагу, делать чего мы боимся почти поголовно, а, если и делаем, то так коряво, что нас никто и слушать-то не будет, да ещё осмеливающегося произносить свои мысли вслух при толпе народу? Например, обратись мои дети ко мне «Дмитрий Станиславович», а не «дед», я, если бы не обиделся, то, как минимум, призадумался и, как максимум, ощутил неприятный холодок в том месте, где мы его в подобных случаях ощущаем. Посему – Михал Михалыч.

Бросаю всё обратно, хватаю рыжее сокровище и к сходням. Быстрее, быстрее глазами поверх голов. Да, вот же он. Идёт как-то уж очень медленно и возмущённо разговаривает сам с собой, размахивая руками. Вроде того, что язык чем-то возмущается, а руки отвечают: «Да, действительно. Ну, надо же так? И именно со мной». Голоса я не слышу, а вот руки были более чем красноречивы.

- Михал Михалыч! – трубно взвываю я.

Он спотыкается о несуществующее препятствие, но быстро приходит в себя и медленно оборачивается мол: «Какая сволочь не обращает внимания на моё горе?»

- Михал Михалыч! – затрубил я опять и поднял вверх руку, чтобы привлечь внимание, – Я здесь!

Внимание привлеклось, и я торжественно вздёрнул вверх вторую руку с портфелем…

Это был танец. Танец человека, наступившего на ежа или встретившего потерянную возлюбленную. Он подпрыгивал на одной ноге и слал мне воздушные поцелуи. Наконец, мы бросились навстречу друг другу, как фронтовики после тридцати лет разлуки. Стукнувшись лбами, мы обнялись. Я сиял. Его глаза светились добротой и счастьем.

- Кто Вы, кто, мой таинственный и благородный незнакомец? – вопросил он, немного успокоившись и проверив содержимое портфеля.

- Дима, – всё также радуясь, воскликнул я.

- Дима? – секундное замешательство, – Хорошо, тогда – Миша.

- Ни боже мой. Да у меня язык не повернётся, Михал Михалыч. Это сколько же брудершафтов нужно, чтобы я решился на «Мишу», – очень тонко, как мне показалось, ввернул я.

- Так у меня есть, – похлопал по портфелю мой собеседник.

- Да что Вы, Шампанское без закуски и натощак? – вырвалось у меня. Сразу покраснев, я понял, что выдал себя с головой, сознавшись что  содержимое портфеля мне очень даже известно.

Жванецкий это тоже понял… и засмущался вместе со мной. Первым прервал неловкое молчание старший и более опытный, начав рассуждать:

- Во-первых, я Вам действительно обязан, Вы вернули мне плоды двухлетнего труда. Во-вторых, последний рейсовый автобус мы прозевали, а такси здесь не водятся. Следовательно, необходимо позаботиться о ночлеге, а в благодарность я почитаю Вам что-нибудь новенькое.

Я быстро сглотнул набежавший водопадик слюны. Жрать хотелось донельзя. Но и послушать читающего для меня Жванецкого было бы незабываемо.

- Михал Михалыч, разрешите откровенно? У меня в кармане «кот наплакал и то в дыру карманную попал», а очень кушать хочется. Булочка с маком вполне бы меня удовлетворила в качестве благодарности от любого другого человека, но Вы предлагаете почитать, и это высшая благодарность, от которой отказаться невозможно. Может, компромисс поищем?

- Спасибо за откровенность, - улыбнулся мэтр, – я оценил. Давайте всё же начнём с ночлега.

- Тут, я думаю, «не есть проблема». Однажды мы с друзьями так загулялись по Риге (а надо сказать, что приехали мы в этот город на выходные из Калининграда, где работали на практике), что уезжать было поздно. Так мы нашли здание Рижского Государственного Университета, обошли его сзади, оторвали доски от какой-то заколоченной двери и великолепно выспались на стульях в аудитории, пустовавшего по летнему времени здания.  По ночам в учебных заведениях никого нет. Давайте найдём местную школу. Дёшево и сердито.

- Вы ещё и романтик, оказывается.

- Да, я романтик, – скромно опускаю глаза.

- А что? Давайте попробуем. Только сначала в магазин, я не забыл Ваших намёков.

Оказалось, что по вечернему времени, открыта была только булочная. А в той булочной только огромные крендели с маком. «Чтоб тебе шницель приснился. Дались эти булки с маком…», – сам себя мысленно я отшлёпал по щекам, но, как говорится: «поезд ушёл».

- Дима, Вы две потянете? Лично я и одну вряд ли осилю, но честно попытаюсь.

- Потяну, гражданин начальник. На три и не рассчитывайте, а вот парочку в самый раз. 

Платил он, доставая деньги из несколько дамского портмоне, и почему-то отвернувшись ото всех. Я не принял это за скряжничество. Просто вспомнил о его тяжёлой юности и о том, что некоторые привычки неистребимы. Я его понял. И правильно сделал, потому что, убирая два кренделя в портфель «на потом», третий он протянул мне со словами:

- Кушайте, Дима. Я же вижу, как Вы на них смотрите, – а когда я попытался разделить свой трофей, – Нет, нет. Я потом, когда мы будем Шампанское закусывать.

Пока разыскивали школу, а надо сказать, нашли мы её довольно быстро, приятная тяжесть уже умиротворяла желудок. Памятуя мой опыт, зашли с тыла. Заколоченных  дверей не оказалось, но, подёргавшись в те, что выглядели непроходимыми, мы с удивлением обнаружили, что одна из них не заперта. Я забыл сказать, что учебное заведение было о двух этажах. О чём-то рассуждая логически, мы сразу двинули на второй. И, о чудо! В первой же незапертой аудитории вместо парт стояло в ряд десятка полтора застеленных коек.

- Дима, Вы гений! – округлил глаза мой товарищ по ночлегу.

- От гения слышу, – очень искренне ответил я.

Разувшись и забравшись на две крайние кровати, мы приготовились по возможности приятно провести время. Михал Михалыч очень ловко соорудил из имевшегося для будущих «нетленок» материала два бумажных стаканчика. На газетке наломали наш сегодняшний ужин с маком, налили по первой, тут же и опорожнили. Немного пожевав со стороны маковой корочки, налили по второй и усугубили.

- Не томите душу, мастер. Дайте услышать Ваш незабываемый голос.

- Позвольте, Дима. Не нужно называть меня «мастером».

- Почему? Я же искренне.

- Он плохо кончил. Поверьте, я душу дьяволу не продавал. И вообще, что это за перспектива – вечность сидеть в одном и том же саду, с одной…, только одной, пусть даже любимой, женщиной и писать? С учётом моего жизненного опыта я бы исписался через год, максимум два. А дальше? Писать не о чем, говорить – тем более. Кончилось бы очень нехорошо. Кстати, у Адама и Евы были примерно те же проблемы. Но там змий помог. А тут всё. Все с ними уже попрощались: «Вот вам покой, а мы не виноваты». Нет, я против.

- Понял. Больше не буду. Давайте допьём, а почитаете Вы, когда захотите сами. Идёт? – сказано, сделано.

И тут в дверь тихонько постучали. Удивлённо переглянувшись и не сговариваясь, изменёнными, почему-то немного старушечьими голосами мы хором сказали:

- А кто там?

В открывшуюся дверь быстренько протиснулись две барышни и кудрявый детина, загруженный авоськами.

- Михаил Михайлович, родненький, не гоните. На улице дождик моросит.

- А откуда ж вы узнали, что я здесь?

- Господи, так баба Маня всё. У неё эта школа, что-то вроде личной гостиницы на лето. По полтинничку с койки. А здесь места классные, водохранилище.

- Постойте, постойте. Так мы тут что, не одни?

- Ну, конечно же, тут почти в каждом классе номера оборудованы.

- Так в чём проблема, я не понимаю? Дадим мы вашей бабе Мане рубль, и дело с концом.

- Поздно. Если бы Вы, как все, через парадное крылечко вошли, она, не сомневайтесь, не отказала бы. А тут смотрит, что Вы чёрным ходом, да ещё Вас узнала, вот и решила, что с проверкой какой-то. Мы ей втолковываем: «Какая там проверка?», – а она упёрлась. Говорит: «Чтоб сегодня у нумерах никого, кроме, как у Жиманецкого».  

«Жиманецкий» укоризненно посмотрел на меня. Я зарделся. Детина продолжил:

- Народ, в основном, уже разошёлся по знакомым. А мы-то что? Думаем: «Раз здесь можно, так и мы сюда». Не прогоняйте. Вы не думайте, мы всё чин чином. Колбаска тут, сальце, сырок, зелень всякая… А, что выпить – так, думаю, и не осилим. Мы все запасы свои забрали. Недельные.

Что значит всенародная любовь?! Мы переглянулись и, на правах старшего, ответил маэстро:

- Раздевайтесь, ребята.

Кровати быстренько перераспределили, центральную накрыли «под стол». Хорошо-то как, Господи. Что-то родное витало над столом вместе с ароматами домашней кухни от сальца и чесночной колбаски, от маринованных перчиков с огурчиками и солёных грибочков. А разговор? Какой разговор протекал под этот гастрономический праздник. Тостов было много, но выпивали символически – не хотелось портить праздник.

Да, это был настоящий праздник. После третьего уже брудершафта мэтра со «спасителем», как он меня называл, Жванецкий произнёс:

- Дима, давайте, наконец, на «ты». Это уже становится неприличным.

- Михал Михалыч, так я Вас называл уже однажды по имени.

-  Как так? Поясните. И если до конца, то не Михалыч, а Маньевич. Тебе персонально – Эммануилович. Кстати, а как ты… Вы сами-то к этому относитесь?

- Нормально. У меня у самого прабабка цыганка. На слово мне уже не верят. Значит…, а значит, пришла пора условия ставить. Хорошо. Запоминайте все. Ежели докажу, то следующий банкет за мой счёт, а если убедить не смогу, тогда, что уж?.. – с меня поляна.

- Меркантильный ты какой-то. Не замечал. Но, слово есть слово. Доказывай.

- Было это в конце восьмидесятых или начале девяностых, уж не помню. Главный режиссёр нашего городского дворца культуры «Подмосковье», решила активно заняться своими прямыми обязанностями и запланировала на год всяких там «А ну-ка, девушки», «А ну-ка, парни», «КВН», «От всей души» etc…

Всё бы хорошо, да штатного ведущего у неё не было. Кто-то тут и вспомнил о моей сценической молодости. Вспомнил, да ей и капнул. Она обратилась, я согласился, а потом на чистом энтузиазме (ну, за цветы и спасибо) всё это и проводил. Тут и концерт сборный подвернулся. Вас-то в нём я и объявлять должен был. После всяческого нагнетания атмосферы в зале регалиями разных “звёзд”, обращаюсь к Вам: «В каких чинах и званиях озвучивать будем?». Мне-то, собственно, до лампочки, чем звезда звездить привыкла. А Вы мне в тот момент-то впервые по-настоящему и приглянулись. Сначала внимание и заинтересованность на лице, чтобы точно понять вопрос, затем добрая улыбка в глазах: «Автор и исполнитель Михаил Жванецкий». Никакого отчества. Так-то. Значит, Мишей Вы мне представлялись, а уж за давностью лет у-у-у…

- Выкрутился, а я думал, что уже лишнего…

На «ты» мы перешли легко, но всё-таки в одностороннем порядке. В смысле, я один установил этот порядок: сам не мог ему тыкать, и сам же не мог перенести «Вы» от Жванецкого.

Вечер растекался воспоминаниями и шутками, главным источником которых был, сами понимаете кто. Маэстро незаметно перешёл на родной одесский язык, но мы его понимали, даже пытались подражать, и, наконец, он предложил:

- Ребята, а давайте я вам почитаю из нового. На вас проверю, так сказать, свой искромётный.

Хотите, удивляйтесь, но мы не возражали.

Он читал, свесив с кровати ноги. Мы понимали. Более благодарной аудитории, наверное, не знал ни один автор. Мы хрипели от смеха, задыхались слезами, просили остановиться на секунду, чтобы смочить горло и вытереть лицо… и продолжали, продолжали…

Спать легли под утро, когда было прочитано всё, усталыми и счастливыми.

При расставании мы обнялись, обменялись телефонами и договорились встретиться уже с жёнами.

Одна беда, проснувшись, я напрочь забыл его телефон и никак не могу найти визитку. Хоть бы он не потерял бумажку с моим номером.

Может, всё-таки он сам позвонит? Ведь такая ночь… не забывается. И он забыть не должен.

А вы как думаете, позвонит?..

25-27 января            Осень 1988, весна и лето 1999 годов.

Ещё сны бывают многосерийные. Ну, это когда снится несколько ночей подряд на одну и ту же тему. Что, скажете, не бывает? У кого как. У меня – так запросто. Не верите? Пожалуйста, проверяйте.

В дождь, доложу я вам, спится особенно сладко. То ли чувство защищённости от ненастья снаружи помогает, то ли мерный дождевой перестук о подоконник убаюкивает, но сон приходит практически сразу. Особенно долог и полон воспоминаний сон осенний. Стучит капель, шуршит осыпающаяся листва, а ты в тепле. Сворачиваешься калачиком под уютным одеялом, и всё… поплыл, поплыл…

Ещё осенью мне всегда немного грустно. Не то, чтобы каждый день просыпаешься и грустно. Нет. Просто как-то чаще задумываешься именно о чём-то грустном. Или возвышенном каком-то. Но чаще о грустном. А бывает, что о грустно-возвышенном. Хотя низменно-грустных дум, наверное, не бывает, поэтому – просто о грустном.

В молодости иногда мне бывало и страшно. Не просто грустно, но и чего-то страшно. Наверное, страшно жить. Страх жизни возникает иногда у каждого. У меня это происходило только осенью и довольно давно. Сейчас именно этого страха уже нет. Есть другие, а  этот ушёл.  Смешно, но самый большой страх в жизни я испытал в очереди за водкой.

Стояла ранняя осень… Классный штамп, замызганный прохлюпавшими по грязи сапогами в комочках прилипшей глины, пахнущими старой телогрейкой и грибами в сушённых листьях. В общем, стояла ранняя осень и, как всегда, науку бросили на картошку. Надо заметить, что работал я тогда в одном смешном НИИ в должности простого инженера, посему картофельной повинности избежать не представлялось никакой возможности. Грязь полей и усталость от полевых работ обычно снимались вечерними возлияниями. Взятое из дома, как всегда, заканчивалось на второй или третий день, поэтому с утра выдвигались гонцы на закупку горячительного для всей компании, а сама компания за это выполняла норму выработки отсутствующих. Одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Кто застал те времена, наверняка помнит огромные очереди в винных магазинах и оценит радость остающихся и боевую целеустремлённость отъезжающих, готовых к любым неожиданностям в достижении заветной цели. В тот раз мы поехали втроём.  

Копали мы в совхозе-миллионере «Каширский», поэтому за водкой поехали, само собой разумеется, в Каширу. Два слова о совхозе: миллионером его прозвали за два миллиона рублей долга государству, а рубли тогда были не нынешние – советские. Немалый долг был. Немаленький. Ну, не о нём речь, а о выпивке, точнее – о её добыче.

Посёлок располагал четырьмя вино-водочными магазинами, но уже в первом мы узнали, что завоз сегодня будет только в один из них, находящийся «там-то» и только портвейна. Горевали уже на ходу, находясь в пути к заветной точке.

К открытию съехалось человек пятьсот-восемьсот – не меньше. Для полноты картины здесь надо описать расположение магазина, сыгравшее главную роль в произошедшем. Представьте себе обычный пятиэтажный жилой дом, в торце которого дверь. Войдя в оную, попадаешь в предбанник метров шести, соответственно, квадратных. Напротив двери окошко, через которое и происходит заветный обмен наличных на градусы.

Очереди, как таковой, не было – с добычей уходил сильнейший, но мы были к этому готовы и применили отработанную тактику. Первым стал невысокий крепыш Харрис, ваш покорный слуга крепко упёрся ему в спину, предоставив свой тыл двухметровому амбалу Лёхе, и импровизированный «людокол» тронулся сквозь матерящуюся толпу к заветной цели. Раздвинутая Харрисом плотная людская масса плавно обтекала мои плечи и мгновенно смыкалась за нашей общей довольно широкой кормой. Наша наглость и плывущее над толпой нехорошее от напряжения лицо Лёхи не позволяли особенно недовольным нашим манёвром честно высказывать своё мнение. За оставшиеся до открытия магазина пятнадцать минут мы умудрились переплыть это шумное море и пришвартовались к дверям точно с одиннадцатым ударом карманных часов продавщицы.

Не успел Харрис дотронуться до финишной дверной ручки, как изнутри раздалось простуженное ворчание запоров, и не менее хриплый голос произнёс: «Схлыньте и тяните. Ежели не отхлыните, до вечера открывать будете». Предупреждение оказалось почти пророческим. Всякий, стоящий  в возбуждённой толпе, мысленно был уже у заветного окошка, поэтому каждая точка жаждущего и страждущего человеческого стада, аккуратным полукругом сплотившегося вокруг своего естественного центра – закрытой двери, тянулась к нему, как метеориты, загипнотизированные чёрной дырой, неотвратимо стремятся к своей погибели. Дверь открывалась наружу! По причинам, описанным выше, в первых рядах оказались самые крепкие, но и нашими, объединёнными общей целью, усилиями не удавалось раздвинуть, казалось, спёкшийся людской массив на достаточное для открытия  дверей расстояние минут двадцать.

Первым опомнился уставший Алексей. Утомившись, он на всех обиделся, а, обидевшись, сказал речь, соответствующую моменту. В литературной обработке она прозвучала бы примерно так: «Товарищи! – обращение «господа» в те годы не вызывало симпатий, – Друзья, непроизвольная ошибка архитектора поставила перед нами непреодолимый барьер в виде двери, открывающейся не в ту сторону, в которую нам бы всем хотелось. Но нет преград непреодолимых для человеческого гения. Умение размышлять, дарованное нам природой, позволило человечеству покорить морские глубины и посмотреть на мать вашу Землю с космических высот. Изобретены компьютерные микрочипы и лекарства практически от всех болезней. Придуманы мелиорация земель и пастеризация молока. В едином порыве всё прогрессивное человечество уверенно марширует в сторону светлого будущего. Так что же может помешать нам справиться с возникшей проблемой?! Ничто, товарищи! В прямой связи со сказанным, предлагаю объединить наши усилия и действовать дружно, то есть – по моей команде. Убедительно прошу  каждого из Вас на счёт три резко выдохнуть и отклониться назад. Раз, два, три…».

Честно говоря, Лёхина речь была много короче и гораздо эмоциональней, но достаточно разумной, чтобы смысл её дошёл до каждого. Так что, на счёт «три» нам действительно удалось вырвать пресловутую дверь из родных створок и отбросить в сторону. Наша троица усилиями всё того же Лёхи ворвалась в магазинный предбанник первой.

Быстро набив рюкзаки звенящим дефицитом, мы благодушно отодвинулись от окошка… или нас отодвинули?.. Чьи-то плечи упёрлись мне в грудь и, постепенно увеличивая усилие, принялись вдавливать меня в стену. Рывок напрягшегося организма закончился ничем. Мгновенно пропало ощущение частей тела – руки, ноги, туловище слились в единый кусок расплющиваемой плоти. Не знаю, во сколько атмосфер выдерживают перегрузки лётчики-истребители, но, сумей кто-то измерить обрушившееся на меня давление, Гиннес со своей рекордной книжкой не прошёл бы мимо. Осознание безысходности ситуации пришло с опозданием – уже в тот момент, когда голос из-за отсутствия воздуха в раздавленных лёгких перестал слушаться. Причина произошедшего была ясна – моё желание выйти наружу шло в разрез с потребностью неопохмелённого полутысячного коллектива войти внутрь. Коллектив побеждал. В этот момент я и познал тот самый, настоящий страх. Страх с большой буквы, ослепляющий сознание и пробуждающий животные инстинкты сотен поколений диких предков. Даже не боль – ужас от бессилия что-либо предпринять выворачивал рот в беззвучном крике: «Жить!!!»…

Страх организм включает, как защитную функцию, но если однажды он достигает своего апогея, то перегорает, как лампочка.

Впоследствии со мной происходило достаточно много различных событий, связанных с реальным риском для жизни, но тот – Настоящий Страх – уже не возвращался. Наверное, что-то перегорело в сознании, и организм перестал вырабатывать достаточное количество «ужасообразующих веществ». Не знаю, а, скорее всего, Господь уже тогда обратился к моему Ангелу Хранителю со словами: «Ты за парнем-то последи», – и Тот начал приглядывать внимательней.

Однажды, когда меня, сломав челюсть и круша рёбра, топтала кучка разъярённых во хмелю бандитов, я пытался отбиваться по мере сил, не испытывая вообще никакого чувства страха. Испуг пришёл после от понимания того, что могли затоптать до конца. Но только испуг. И я совершенно спокойно провёл в их компании в чужой стране ещё трое суток со сломанной челюстью, разлом которой распирал выбитый зуб мудрости, пока смог, наконец, добраться до дома и, значит, до врачей.

В другой раз, выйдя из подъезда своего дома, я неожиданно оказываюсь в удушающих объятиях нескольких сильных рук. Пока меня, постукивая, укладывают под заднее сидение стоящей за углом машины, попутно рассказывая о способах добиться моего согласия выплатить фантастическую сумму мифического долга, я спокойно анализирую ситуацию.

Круг лиц, знающих, в какое время я выйду из дома в этот день именно в это время, весьма ограничен. Из их числа всего четверо  более-менее знакомы с моей работой. Захватившая меня братва представилась солнцевскими, которые особенно гремели беспределом в тот период, совершенно неуместно, то есть явно с целью посильнее напугать. Отсюда становится понятна и схема намечающейся разводки. Развести (для счастливцев, ещё не сталкивавшихся с нашими бандитами) – это значит, тщательно продуманными действиями заставить человека как бы самостоятельно принять то решение, которое и является целью разводящего. В данном случае, выбить огромные деньги, которые, собственно, я никому и не задолжал. Меня подталкивают попросить о помощи, заранее зная, к кому я могу обратиться. Результатом стали бы  десять процентов от выбиваемой суммы и неоплатный моральный долг за выручку.

Как только имена организаторов налёта становятся ясны, первоначальный лёгкий испуг исчезает окончательно. Не желая утомлять подробностями, вроде привязывания к лесному дереву и ударов ногами по рёбрам, скажу только, что всё происходит, как я и предполагаю. Ужастики демонстрируются по полной программе, коленки и губы трясутся по заявленному сценарию, потому что я осознанно принимаю решение подыграть (спасибо театральной юности), но страха, того – настоящего нет ни в малейшей степени.

Кстати, о дружбе с бандитами, которую всем советую обрывать или не заводить. Организатором вышеупомянутой разводки, коего я просчитал, лёжа под сиденьем машины, оказался мой приятель, лучший друг детства моей жены, которому, пока он сидел, я с каждой оказией посылал передачи, а дома по возможности одевал его детей и кормил мать. У этих ребят свои «понятия» о чести… Бог им судья.

Разыгранную по «дружескому» сценарию инсценировку все доиграли, добросовестно соблюдая свои роли. Отсутствие страха помогло холодному рассудку дописать свой финал, позволивший оставить бандитов ни с чем, а себя в целости и сохранности.

Можно было бы привести ещё несколько примеров, но, по-моему, уже вполне достаточно, чтобы понять – страх перегорел и уже вряд ли когда-нибудь организм мой выбросит в кровь адреналин в том количестве, которым он наделил меня, стоящего прижатым к стенке в тесном предбаннике сельского магазина и с животным ужасом пытающегося вогнать в стиснутые лёгкие хотя бы один глоток воздуха.

…Наступает тот момент, когда в ограниченное пространство уже не может протиснуться никто.

Казалось бы, тупиковую ситуацию разрешила многоопытная продавщица: «Пока не вытащите отоварившихся, отпускать не буду». Мгновенно её слова волнами разошлись по собравшимся. Сработало слово «тащить». Протянувшиеся ко мне руки цепляются за волосы, ворот, плечи – за что могут ухватить. Близстоящие пытаются раздвинуться и подталкивают в спину. Человеческий массив становится единым организмом, стремящимся избавиться от «отоварившихся», как нарыв от занозы. С первым попавшим в лёгкие кислородом в затуманенный мозг врывается до этого где-то прятавшийся инстинкт самосохранения. Вытянутыми руками я тоже хватаюсь за шеи, затылки, лица, уже никак не реагирующие на боль, и подтягиваюсь к заветному выходу.

При виде голубого неба за дверью становится немного легче, да и толпа продолжает выталкивать нас из себя, пока по одному не выплёвывает на свободу.

Отойдя метров на пятнадцать за ближайший куст, мы, не сговариваясь, достаём из рюкзака по бутылке. Каждый открывает свою. Пьём молча, украдкой оглядываясь на шевелящегося за спиной зверя, чудом выпустившего нас из своей утробы. С очередным глотком ужас пережитого зарывается всё глубже в подсознание – в ту самую генетическую память лохматых предков, откуда и возник. А мозг, защищаясь, разрушает пути, по которым он пришёл, омывая их так вовремя вливающимся алкоголем.

Рассказываем о поездке за вечерним столом, как полагается, с прибаутками. Как из Харриса сделали таран, да как Лёха полком командовал. Некоторые ворчат про то, что «пахали», пока мы развлекались, а мы и не возражаем. Только на следующий день быть «гонцами» отказываемся – картошку будем убирать. Совесть, мол, замучила…

28  января

Сегодня я был негром. Не на плантации там какой, а просто негром. Нормальным, здоровым…, средних лет. Со всеми положенными атрибутами: губы, как подушки, волосы в завитушках, нос лепёшкой, да розовые ладошки, остальное коричнево-шоколадной масти – вот такие вот страсти.

Ну, негр и негр, тоже вроде человек, но ощущал я себя не очень уютно. Я отчаянно боялся белых. Это было на каком-то генетическом уровне. Нет, все обращались со мной вполне корректно, как с равным, но в обществе себе подобных я  чувствовал себя уютно, а среди белых – как-то подчинённо, что было довольно унизительно.

Ладно бы кто-то оскорбил – стало бы легче, и я нашёл, что ответить, так нет – чем вежливее со мной вёл себя белый человек, тем хуже я себя ощущал. Внешне, конечно, я старался не проявлять подлинных чувств, но, чем длительнее было общение, тем агрессивнее становилось моё поведение. Агрессия проявлялась по причине того самого подсознательного страха.

По-моему, теперь я стал понимать озлобленность расово-нетерпимых людей. Просто страх. Страх перед людьми, слепленными немного по-другому. Как я ощутил, страх этот подсознательный, безотчётный, да и довольно постыдный, чтобы, даже осознав его, кому-либо признаться в его наличии. Отсюда расизм, сионизм, антисемитизм, шовинизм, нетерпимость к инаковерующим и тому подобное. Прибегая к шахматной терминологии, обычная «сицилианская защита» – защита нападением.

Иной раз включишь телевизор, пощёлкаешь с программы на программу и просто диву дашься, сколько на нашем шарике воинствующих трусов. Наверно, дело в воспитании. Вот если бы каждый с детства был честен и смел, правдив и добр, искал причины неудач в себе, а не в других…

Да, полно. О чём это я? Опять в голову лезут утопические идеи из школьных программ по хорошему воспитанию. А всем известно, что программы те школьные у нас составляются исключительно «жидомассонами с единственной целью – навеки погубить святую русскую душу»… Лихо завернул? Самому противно. Тогда вы законно можете спросить, зачем я это пишу?

Да, просто сегодня я был негром…

29  января

А, дворником я работаю, дворником. Нормальная работа, не хуже других. Даже пользы много от неё, потому как на свежем воздухе. Опять же времени навалом. Встал утречком пораньше, дорожки промёл или там снежок побросал, если зима, и свободен на целый день.

Зарплата тоже хорошая. Маленькая, но хорошая. Если по современному на валюту пересчитать, так восемь долларов шестьдесят центов по сегодняшнему курсу выйдет. В месяц, конечно, но восемьсот шестьдесят центов тоже немало. Я, конечно, центов этих зелёных и в глаза никогда не видел, нам «деревянными» платят. В рублях оно, точно – маловато выходит, но в валюте внушительно, если центами мерить.

Так мы с Кузьмичом (коллега мой) бригаду под «халтурку» сколотили. ЖЭК-то у нас сами знаете, как работает, а мы с Кузьмичом всегда под рукой – кому замок подправить, стекло там вставить или по сантехнике, что не очень сложное. Иной бабульке и пробку поменять приходилось, другой розетку телефонную закрепить – на все руки, в общем. Помню, в доме воды не было, так мы столько «намыли», таская воду вёдрами из соседнего детского садика – по трёшке за ведро, что неделю потом друзей угощали.

А лучшего времени, чем вечерние посиделки и нет вовсе. Живём мы с Кузьмичом без телевизора, да и ни к чему он. Что сейчас в стране творится, мы по ценам на базаре узнаём, а остальную лапшу и без наших ушей хватает, куда развешивать. Вот покалякать вечерком под чаёк – это в самый раз. А иной раз и покрепче чего возьмём. Кузьмич обычно и начинает:

- Смотрю, я на тебя, Димыч, и никак в толк не возьму. Вот здоровый ты, молодой ещё, а к нашему берегу прибился. Шёл бы в бизнес какой. Голова–то на месте. Опять же, горячительным до беспамятства не увлекаешься.

- Снова – здорово. Тысячу раз ведь объяснял – устал я от всего этого.

- Так ещё объясни, странно всё это – от денег бежать, да за метлу хвататься.

- Думаешь, они счастливые, которые с деньгами-то? – привычно начинаю я, – Не в той стране мы родились, чтобы спокойно богатством наслаждаться.

- Я-то в той, не обобщай.

- Да и я в той, поэтому здесь с тобой чаи и распиваю. Страну свою я тоже люблю и о другой не мечтаю, а то бы ты меня видел. Понимаешь? Воруют.

- Испокон так было, что тащили помаленьку.

- Да, нет. Теперь уж не помаленьку. Вот смотри. Допустим, умеешь ты делать что-то мастерски, как никто другой. К примеру, корзины плетёшь. Хороший пример – затрат особых на производство не надо. Пошёл ты, для начала, лозы нарезал. И за работу сел. Плетёшь ты, скажем, две корзины в день. Чтобы не голодать, за квартиру там платить вовремя, из одежды чего дешёвенького купить, тебе, по сегодняшнему времени, самое малое, сто рублей на день нужно – три тысячи в месяц. Казалось бы, продавай свои корзины по пятьдесят рубликов – вот тебе и сотня в день, цена приемлемая. Не тут-то было! Отдыхать надо иногда, лозу собирать, на базаре сидеть, чтобы товар сбыть? На саму работу и останется дней десять. Значит, корзины тебе уже не по пятьдесят, а по сто пятьдесят рубликов продавать нужно. За место на рынке заплати. Если не хочешь каждый день милиционеру в лапу давать, то лицензию покупай, да ещё налоги с продаж плати. Корзиночки твои уже по триста обойдутся. А кто их купит, если рядом такие же кто-то по сотенке продаёт? Вот и будь ты раскаким умельцем, а ничего не продашь и не заработаешь.

- Стоп. А кто же тогда по сто рублей-то продаёт? Не сходится.

- Да, всё сходится. Продаёт тот, кто сам не производит, но лицензию на производство и продажу купил. А покупает он оптом по пятьдесят рублей у того, кто вас – кустарей-одиночек объединил. Тот в свою очередь склад для хранения организовал, человека нанял лозу на всех заготавливать, чтобы ты на это время не тратил. И  вот, приходишь ты  к нему, забираешь материал, а готовые корзины приносишь. Только берёт он их у тебя не по пятьдесят, а по двадцать пять рубликов, чтобы за склад, заготовителю, за доставку заплатить и самому что-то заработать. А не хочешь отдавать, так мастеровых-то, оказывается, много – конкуренция. Другие плести будут. И гнёшь ты спину с утра до ночи, чтобы по три-четыре изделия в день осилить. И про выходные забываешь, а всё равно еле-еле концы с концами сводишь. Сколько же народу на твоём труде кормится, от продавца до чиновника или милиционера взяточника? Сам считай.

- Да, та самая эксплуатация, как в школе учили.

- Это же низовое звено. В этой цепочке больше всех зарабатывает тот, кто её организовал. Но он и рискует больше всех. Ему же и милиции и бандитам каждый месяц с доходов отстегнуть надо. А, если торговля плохо пошла, то ведь тех это особенно не волнует. Они тебя друг от друга «защищают», а твои проблемы остаются только твоими, но денежки неси. Так и сгорают «организаторы». А бандюганы, как заметят, что человек доходы давать перестал, норовят напоследок окончательно его раздеть. Так «разведут», что и без жилья остаться можно. Если же, действительно, твой бизнес удачно пошёл – подгребут они его под себя так, что сам ты не у дел и останешься.

- Выходит, по-твоему, куда ни кинь – везде клин. Никто делами и не занимается?

-  Почему? Занимаются. Чем это кончается – я тебе рассказал. А, чтобы выжить в этой системе, нужно самому бандитом стать, то есть играть на их стороне и по их правилам, нарушая законы: и взятки давать, и налоги не платить. То же относится и к правоохранительным органам, и к чиновникам. Чем выше на этой лесенке стоишь – тем больше нарушать приходится.

- Так что, все воруют?

- А я с чего начал? Больше того. Чем больше у тебя денег, тем сложнее их уберечь. Вот и живут они уже взаперти. Без охраны ни шагу. Это жизнь, по-твоему? По мне, так лучше в дворники.

- И не кончится эта круговерть никогда что ли?

- Бог даст и кончится, а наше время потомки назовут «лихими девяностыми». Попомни моё слово.

Вот такая у нас вечерняя политэкономия. Только примеры разные, а так любого обсудить можем. И газеты ваши не нужны. Морока одна от них. Так и живём. Метём, подрабатываем, беседуем…, а грустно станет, как сказал писатель Чехов, так водочки выпьем. Хорошо!

30 января                          Про начальство

Нет, не мог я усидеть на одном месте, и делай ты со мной, чего хочешь. Может, прабабка цыганка что-то такое в характер добавила непоседливое, а скорее, просто начальства не терплю. Собственно, по жизни так и сложилось, что сам за себя всегда  выкручиваюсь.

В армии оно, конечно, поначалу, пока не прижился, пытались меня приручить. А потом…

Помню, полгода до дембеля, ротным я уже был, дежурным по части назначили. Лоск на территории наводим, сугробы окультуриваем – комиссию ждём. Ей уже появиться, а тут какой-то остряк прямо у КПП на сугробе написал (хочешь, на второй слог  ударение ставь, хочешь, на третий – всё правильно будет) «СЛАВА КПСС». Слова, вроде, по тому времени правильные, но, как говорится, почерк плохой. Комбат-то, как раз, первый заметил и на меня: «Посажу, – мол, – Из армии выгоню». А я ему: «Сажай, мил человек. От тебя – дурака хоть отдохну. А выгнать сумеешь – с меня ящик коньяка. При всех слово даю». Плюнул он только: «Партизан! Припорошить». А через месяц послал бумаги на присвоение мне очередного звания старшего лейтенанта. Понравился я ему, значит.

Начальство-то тоже разное бывало. Работал я на одном  режимном заводике. Сейчас оно, конечно, дело прошлое, потому и рассекретиться можно. В  общем, приборчики мы делали, в которые ребятам из космоса можно было девчонок на нудистских пляжах разглядывать. За два года у меня уже опыт работы мастером какой-никакой образовался. А тут начальник цеха, после ежедневных ста грамм чистого медицинского, которого в цехе было немеряно, решил меня уму-разуму поучить. Без стограммовки он и сам бы понял, что не прав, а тут заело. Дал он мне команду…, какую Вам и знать не обязательно. Дело, хоть и прошлое, но секретное. Я ему: «Есть, Ваше благородие», а сам что положено, то и делаю. Да, часто так бывало. Но в этот раз заметил он, что не по его, а лучше получилось. Вызывает меня на «ковёр» и начинает: «Почему, мол?..», «Потому, вот…», «Нет, почему?..», «Ну, потому, что…». Через минуту не выдерживаю и говорю: «А пошёл ты на …! Завтра проспишься – объясню». И ушёл. Мне ж и в голову не могло прийти, что этот товарищ побежит по всему заводу с криком: «Меня Никитин на … послал». Хохоту было много. Жалко мужика, но назавтра он вежливо извинился, и я, конечно, тоже извинений попросил: «Простите, сорвался».

В другой раз дело на машиностроительном заводе было. И цех непростой – кузнечно-заготовительный. Я механиком цеха подъедаюсь. Слесарей подо мной бригада большая, а электриков – один мастер на все руки, да полтора инвалида. Так вот этот мастеровой ещё и парторгом цеха (если кто помнит эти слова) был. А главной обязанностью парторга, как я понимаю, всегда было членские взносы собирать. А наш-то партийными поборами, не только цеховыми, а ещё и у руководства заводского, занимался. Ну, в обед там или после работы – пожалуйста. Так нет. Ему же все норовили в рабочее время нести. Пригляделся я к этому делу, да и запретил ему партийными делами на работе заниматься. Сперва-то не поверил никто, а потом вышел случай. Дал я ему задание срочное, прихожу – нет никого. Я в конурку, где электрики ютятся, а он там с парторгом завода балансы сводит. Ну, я вежливо так говорю, мол: «Этими делами нужно не в рабочее время заниматься», – а мне этак по-хамски, как у пивной иногда бывает: «Тебя не спросили. Ты что, против политики партии?». Тогда я дверку в цех открыл и громко так сказал, чтобы больше народу услышало: «Если этого бездельника, кто здесь увидит, сразу мне докладывайте. На этот раз Володя (электрик тот) лишается тринадцатой зарплаты. А если кого из цеховых господ коммунистов в рабочее время со взносами у него увижу, без премиальных останутся оба». Цех застыл в позах последней сцены «Ревизора», единственным движением в которой была промелькнувшая тень потерявшего от возмущения дар речи партийного заводского  начальства.

Вызывал меня только директор… – за адресованное парторгу завода слово «бездельник» пожурил. Но, наверно, пользы от механика кузницы было больше, чем от оскорблённой стороны, поэтому меня даже не пропесочили, как следует. Единственно, тёща любимая, а она в горкоме партии тогда работала, сказала через пару дней: «Ну, ты даёшь». Это когда уже городское партийное начальство эту историю пересказывать друг другу начало. Правда, на дворе стояла середина восьмидесятых, и репрессии за наезды на партию применять остерегались, потому что никто вообще не понимал, куда ветер дует, и чем вся эта горбачёвская перестройка кончится.

Много было случаев, всех и не упомнишь. Да, вот ещё пример: в школе я отличником был. Ну, не круглым там – с серебряной медалью закончил, но за седьмой и восьмой класс двойки по поведению имел. Видать, так моим педагогам насолил, что после восьмого решением РОНО даже в другую школу перевели. «Почему?», – спросите. Так писал уже. Начальства не люблю и правила всякие пустые.

У меня о поведении в школе и документ есть – запись в дневнике: «Пытался проникнуть в школу через окно туалета четвёртого этажа». Как так, спросите? Всё просто. Не любил я сменную обувь носить, а без неё не пускали. Так я по наружной пожарной лесенке до четвёртого этажа залез…, метров восемь по карнизу (знаете, полукруглый такой, сантиметров пятнадцати шириной?) прошёл…, подтянулся и в окошко. А там завуч. Мужик с юмором оказался. Дневник забрал и обратно тем же ходом отправил. Другие фокусы, конечно, тоже были. За то и двойки поведенческие.

До сих пор всё думаю, что были бы правила правильные и порядки порядочные, может, и я без двоек по поведению по жизни прошёл бы. Кто знает? А, вдруг, всё-таки во мне что-то неправильное сидит, а я того и не замечаю? Других-то общие правила устраивали вполне, а я всё вырваться из них пытался. Вариантов два: или всё-таки время мне не совсем правильное досталось, или, действительно, как у Жванецкого: «Может, в консерватории что-то подправить нужно?».

А вы как считаете?

31  января

…Да, хоть спать не ложись! Что за фантазия опять привиделась?.. Всё равно попробую записать, пока не забыл.    

Булки, растущие на деревьях, странно тёплые, пока растут, но сорванными черствеют несколько быстрее, чем хлеб из печи, поэтому есть их нужно сразу, как сорвёшь. Пирожки на кустах, различные начинкой и немного формой, маленькие и чем-то напоминают листья.

В траве попадаются «ягодные» места – мелкие травяные кустики, усыпанные фруктовыми карамельками.

Животные бегают жареными или тушёными сразу. Удивительно не то, что приготовлены они по-разному, а то, что носятся уже с приправами. Кроме того, некоторые даже чем-либо фаршированы. Если ты голоден, то в руки они даются сами. Создаётся впечатление, что животная еда даже испытывает некоторое облегчение и благодарность за то, что выбрали именно её.

Молочных рек не так много, как описано в былинах и сказках. Чаще попадаются небольшие роднички на любой вкус – от чая без сахара до коньяка высших сортов. К удивлению, попался всего один молочный ручеёк, впадающий в ослепительно белое сметанное болотце, с плавающими кое-где маленькими островками масла, некоторые из которых увенчаны небольшими головками сыра. Странно, но кефира я не нашёл. Наверное, молоко сбивается в сметану сразу, не успевая скиснуть.

Овощи и фрукты растут, как им и положено. Только безо всякой системы. Под раскидистой грушей мне попалось что-то вроде клумбы, на которой вместе росли огурцы, помидоры, укроп и одна тыква.

Чёрный перец, оказывается, тоже растёт на деревьях.

Камни соли кто-то разбросал вдоль ручьёв и рядом с родниками.

В пивной речушке плавает вобла, по непонятным причинам оставаясь сухой. Ручейки с водой изобилуют рыбными блюдами. Некоторые из них плавают на поверхности уже разложенными по порциям.

Пирожные, халва, мармелад и многие другие сладости имеют марципановые крылышки и весело порхают между хлебных деревьев.

Я пробую всё. Всё, что только попадается на глаза, но чувство голода не проходит. Это какой-то рай чревоугодника. Или грех чревоугодия, воплощённый в зримые образы.

Просыпаюсь в поту и с привычной болью в правом боку…

Чёрт с ней, с этой диетой, но ложиться спать на голодный желудок я больше не буду!

01 февраля

А вот и февраль начался. Месяц самый короткий, а, значит, и сонные истории самые короткие пойдут. Ну, не то, чтобы уж совсем, но всё-таки. Вот, например, про петушка.

Он петушок что? Как куру-то во дворе заприметит, так и за ней. Поймает, ну и потопчет, конечно. А как не потоптать? На то и кура, чтоб петушок не дремал. А тут, глядишь, и другая хвостик распушит. Он и её, бедолагу, погоняет для порядка и тем же нахрапом подомнёт. А опосля-то, только червячка зажуёт, тут и третья на прогулку выглянет. Ему-то, вроде как, не очень и надо. А куда деваться? Клюв об травку оботрёт и на эту заскочит. Так целый век свой за курами и гоняется.

А попробуй, брось он эти свои удовольствия совершать – вмиг хозяин заприметит, да и в суп.

Так и мы вот скачем, ворохтаемся чего-то. А, не дай Бог, курицу свою  топтать перестанем, так сразу за гребешок и в суп из потрошок или просто на бульон пустят. А то и того хуже – самого затопчут. Ну, это уж совсем, не приведи Господь. В общем, мужчиной во всех отношениях себя держать постоянно нужно. Вот жизнь у мужика какая!

А вам, курам, только хвост распускать, да на нас кудахтать: «Голова болит, на работе устала…». Пошли уж. Для нас это тоже тяжёлая, но необходимая обязанность.

В койку, кому говорю!..

02  февраля

Вот у кроликов – у тех проще. Они этим делом только в удовольствие и занимаются.

Нет, если в лесу там, может, заяц какой за зайчихой и побегает. Не наблюдал. Врать не буду. Может, он её косую и до седьмого пота загонять должен. Не знаю. Может, она его и вообще пару раз в году до тела подпускает. Не ведаю. Ну, не лесной я человек.

А вот в крольчатнике – на завтрак, обед и ужин! Как у французов в известном анекдоте. Правда, от такого режима как сами французы выживают тоже непонятно. А кролики могут! Сам видел. Завидовал даже. Мне что, могу и позавидовать – не француз какой, чай.

И вот он ей, кролик то есть, даме сердца, удовольствие доставляет, а та млеет. Даже листик капустный жуёт – довольна, значит. А нашим?.. Замучаешься приманочные «капустные листики» добывать, чтобы там интим какой предложить. А толку? Никакого взаимного понимания.

А, ежели кролик интерес к жизни, в смысле поразмножаться, потеряет, так его хозяин тоже на жаркое или там с капусткой потушиться приспособит.

Я всё к тому, что жизнь интимная должна быть активная. У нас тоже Хозяин сверху всё видит, да примечает.

Так что, бабы, отговорки свои вы это – бросьте. Вошёл мужик в силу, ну и прояви снисхождение. А то поизведут мужиков-то на супы, да на котлеты, с кем поругаться-то будет, да лясы поточить?

Смекай, старуха. Хватит щи-то варить. А я говорю: «В койку!».

03 февраля             

Нет, любимая, сегодня я сон пересказывать не буду. Да, ничего интересного потому что. Почему стонал всю ночь?.. Ну, дык, от усталости, наверное. Всю ночь по хозяйству трудился, не разгибая спины. К весне готовился – не за горами уж, чай. В курятнике порядок наводил, затем крольчатник… обиходил. Тебя-то? А как же? Конечно, видел. Куда ж я без тебя-то, моя хорошая?.. Ты ж у меня всегда самая любимая.

Не рановато я о весне-то в этом году так рьяно задумался, а? Как молодой, прямо. Ничего? Тогда пошли, однако…

04 февраля            Осень 2001 года, Осень 2002 года

Для меня подводный мир – это другая вселенная. Совсем иная, чем та, к которой мы привыкли. О вкусах не спорят, но, на мой взгляд, она много ярче и гораздо интересней своей неисследованностью и многочисленностью обитателей.

Довелось мне раз покататься на подводном мотоцикле. Нет, нет, вы не ослышались – именно на подводном. На вид это обычный мотоцикл. Над рулём управления колпак стеклянный, в который из баллона постоянно воздух подаётся. То есть, сам ты в воде до подбородка, а морда лица, так сказать, в воздушном колпаке. Привязывают тот мотоцикл к поплавку и опускают на десять метров, а уже вперёд и в стороны сам управляешь. Рельеф дна выбирают, конечно, соответственно глубине – метров десять – двенадцать. Принцип движения реактивный. Чем сильнее «газуешь», тем мощнее струя воздуха за тобой вырывается. Ну, а руль – он и на велосипеде руль.

Набрали нас группу в шесть человек, причём русский я один. А там как – держат мотоцикл у поверхности, седок подныривает, просовывает голову в стеклянный колпак, садится за руль, а потом его на глубину и опускают.

Первой пошла единственная дама в группе. Залезла. Секунд через тридцать выскакивает, глаза выпученные и по-французски: «Нон, месье, – говорит, мол, – Сами, – говорит, – А мне моя молодость и красота дороги, как память».

Вторым (по старшинству) немца запустили. Крепенький такой дедок. Лет под шестьдесят. Тот секунд пятнадцать выдержал. Да ещё где-то нос ободрать умудрился, когда из-под колпака вылезал и выныривал. Обо что, не понимаю – там все края вроде как гладкие.

Сидим, оставшиеся, друг на друга поглядываем. «Ну, – думаю, – Надо за Родину пострадать».

- Давай, – говорю, – Басурманы, – благо никто по-русски не понимает, – Снаряжайте, помолясь.

Заныриваю в агрегат и понимаю двоих первых. Давление по ушам сразу так дало, что продуваться с минуту пришлось. А потом ничего – освоился: «Опускай», – показываю. За мной и два француза с американцем решили стран своих не опозорить. И вот полчаса чудесного путешествия. Инструктор осьминожка поймал и на руку мне посадил для фото. Пять минут отдирали его потом. Но классно! Теперь всем рекомендую. Как попадёте на Канарский остров Тенерифе, так сразу у гида и спрашивайте, где тут, мол, подводные мотоциклы есть. Они ребята там все опытные, должны знать. Ну, а не знают, так посмотрят, как на сумасшедших, и всё. Не велик ущерб, и потерпеть можно…

С аквалангом я научусь. Обязательно. Хотя с маской и трубкой – это я с пелёнок. На воде родился…, но под водой лучше… красотища. Особенно на море. Особенно, когда вода чистая. Особенно, если рыбки вокруг. А уж, когда кораллы там или Актинии. Вы видели Актинию? Не на картинке, не в аквариуме, а так, что только руку протянуть, а она от движения воды раз – и щупальца втягивает. Я видал, даже фотографировал.

Но с аквалангом, как уже написал, не задалось. Один раз на Корфу попробовал. Началось с того, что инструктора русскоговорящего или понимающего в подводном плавании соотечественника не было. Из всего инструктажа я только и понял, какие сигналы рукой подавать, да и то только потому, что для «особо одарённых», вроде меня, были картинки со всякими нехорошими ситуациями под водой нарисованы, и к ним изображения рук с разной распальцовкой, но главная информация о том, как под водой дышать нужно, до меня, как раз, и не дошла. Залёг я с аквалангом у берега. За пару минут так надышался, что пьяным стал. Там, оказывается, кислород под давлением подаётся, а я-то засасывал, как будто с трубкой в зубах на глубину уйти собрался. Да, и не кислород это вовсе, а что-то ещё термоядерней – смесь дыхательная, а что они там намешали никто же не проверял. Дышать под водой, как совсем уж потом выяснилось, нужно вполсилы, а не во все лёгкие. Кто б мне тогда это разъяснил? В общем, когда на глубину пошли, я, конечно, поплыл, чтобы, как писал выше, Родину не опозорить, но об удовольствии речи уже не было. Инструктор периодически подкладывал мне за шиворот очередной свинцовый груз или камень, потому что при каждом вздохе я шёл вверх, как поплавок. Пьяный от кислорода мозг разобраться в причинах самостоятельно не мог. Как я эти полчаса продержался, врать не буду, не помню. Вместо любования красотами была только одна мысль – не выдернуть загубник.

 Но научусь, обязательно научусь. Уже и с инструктором в Москве договорился. А как научусь, поеду на какое-нибудь Красное море, а затем и Вам всё опишу. Вот увидите. Если вынырну, конечно. А что бы вы думали? Экзотические моря такими же обитателями славятся. Акулы там или осьминоги здоровые, а то и вообще что-то ещё неизведанное. Вот бы познакомиться, а затем вам описать. Не просто же так я практически на воде родился и детство провёл? Зачем-то же это было нужно. Просто так ничего не бывает…

05  февраля

Цивилизация осьминогов очень древняя. Много старше людской. Когда, если верить дедушке Дарвину, первая обезьяна взяла в руки палку, осьминожий Гагарин уже облетел земной шар.

Одна беда – мало их. Нет, вообще осьминогов много, но эволюция сыграла с ними довольно злую шутку. Дело в том, что самосознание у них проявляется только под воздействием очень высоких давлений, то есть на огромных глубинах. Нужно, чтобы сложилось множество различных внешних факторов, заставляющих какую-то небольшую семью осьминогов, постепенно приспосабливаясь, выбирать себе место обитания всё глубже и глубже, до тех пор, пока кто-то из их потомков дойдёт до нужной глубины и его мозг пробудится и осознает себя. Процесс адаптации к глубине многолетний – не одно поколение на это уходит.

Сейчас-то, конечно, проще. Приближающихся новобранцев уже ждут, встречают, обучают, и через пару лет они становятся полноценными членами подводного государства.

Вторая проблема состоит в том, что глубоководные особи теряют способность к воспроизведению. Ускорить процесс прибытия новых членов невозможно по биологическим причинам. Вот так Господь подшутил над умнейшей расой.

Хорошо ещё, что живут они по человеческим меркам очень долго. Невероятно долго живут. Настолько долго, что естественной смертью, кажется никто и не умирает. Или от несчастного случая могут погибнуть, или, устав жить, сами уходят. Очень долго живут.

Государство населяет в среднем пятьсот-шестьсот членов общества. Проблема недостатка пищи, когда-то тревожившая обитателей Города (они сами называют Городом свою страну, почему и нам так не поступить?) давно решена техническими средствами. Построены небольшие дворцы в доступных местах, очень красивые для человеческого восприятия, но, слава Богу, человек нескоро туда доберётся. Их мало, но доступное для проживания пространство изучено и освоено ещё в стародавние времена. Что дальше?

А дальше они пошли точно таким же путём, как и мы. Они стали смотреть вверх. Всё-таки разум идёт параллельными маршрутами. Он разумен, пока любопытен: что там дальше, а ещё дальше? Когда разумное существо теряет любопытство или желание что-то делать, просто двигаться – оно умирает. Я в этом убеждён, чувствую и даже, больше того, думаю, что специалисты в этой области со мной согласятся.

Осьминоги посмотрели вверх очень давно. Свои корабли они строили в виде тех самых пресловутых «летающих тарелок». Много людей их наблюдало, но никому не пришло в голову, что быстро вращающееся «блюдце» – это самый экономичный способ поддержания очень высоких давлений. Отсюда и не плавное перемещение, а резкая смена направлений во время полёта: осьминогам такие перегрузки только в радость – кровь разгоняют и веселят. Крутят корабль обычные магнитные поля. Вы что, никогда не видели, как однополюсные магниты отталкиваются? Теперь соберите те магниты немножко под углом в виде двух колец – одно внутри другого. Вот и вся недолга. Вечный двигатель на естественном магнетизме. Только знай, что угол наклона магнитов меняй, чтобы скорость вращения регулировать. В общем, простейшая технология, как и всё гениальное.

После того, как было доказано, что прямоходящее двуногое млекопитающее, недавно появившееся на планете Земля, Господь определил существом разумным, были изобретены скафандры, имитирующие человека. Глаза только пришлось оставить довольно большими, зато щупальца очень удобно спарено разместились в имитациях человеческих конечностей. Осьминоги очень гуманная раса, они не хотят напугать своих ближайших собратьев по разуму в случае непредвиденного контакта.

Чтобы часто не взлетать из Города, привлекая внимание людей, устроена база на обратной стороне Луны. Да и вращение самой Луны немного пришлось изменить, чтобы одна её сторона постоянно оставалась невидимой. Ну, вы знаете. Изучены планеты солнечной системы и только на Венере обнаружена примитивная жизнь, но ей ещё долго до разумности. Произошло несколько встреч с представителями цивилизации с ближайшей к нам звезды – Альфа созвездия Центавра. К радости обеих сторон они оказались довольно близки по развитию и среде обитания. Уже и ответный визит сделан.

Одна беда. Очень сильно стал человек нашей общей планете вредить в последние столетия. Осьминоги деликатны и вообще считают, что не имеют права вмешиваться в развитие людей. Они ждут. Ждут пока людские технологии выйдут на высокий уровень и сами обнаружат своих соседей по планете…, только бы бомбить сразу не начали. Но есть надежда, что человечество к тому времени повзрослеет и духовно…, хотя бы чуть-чуть.

Я всё это видел во сне, а мои сны имеют странную способность сбываться. Буду ждать. Не дождусь, так может быть, мои внуки увидят эту историческую встречу. Любопытно же. Господи, не дай нам погубить свою планету. Ладно, себя, а этих-то за что? Ведь, если вдуматься, с их техническими возможностями они постепенно смогли бы Землю так раскрутить, что и на поверхности океанов установилось бы устраивающее их давление, да и за счёт полярных шапок вода всю сушу целиком покрыла бы. И стали бы править на этой планете миллиарды разумных осьминогов, уже достигших межпланетных контактов.

Нет, не хотят. Их всего пятьсот… или шестьсот?..

Интересно, а мы до такого можем дорасти? И дорастём ли?..

06  февраля

Вы понимаете что-нибудь в барометре? Лично я всегда забываю, каким оно должно быть – это давление. Сколько там миллиметров в столбе этом ртутном должно оказаться, чтобы голова не болела. И от чего зависят эти миллиметры, вы знаете? Я тоже слабо себе представляю.

Теперь давайте задумаемся, что такое вообще наш шарик? Что-то круглое, крутящееся и, за счёт этого кружения, удерживающее вокруг себя атмосферу. Аквариум, собственно, получается. Не простой, спокойно себе стоящий аквариум, а движущийся. Атмосферы-то той, простите, птичка капнула. Каких-нибудь километров десять вверх и уже дышать нечем, а выше и говорить нечего – даже птицы не живут.

И сидим мы на дне того аквариума, дышим, кто как может, и понять не можем, от чего давление меняется. Вдруг, оно так изменится, что мы вообще полопаемся. Если в той небесной механике что поломается, так шарик вообще атмосферу потеряет, улетит она. А с нами что? Вы обычный аквариум уроните и на рыбок поглядите. Вот, вот…

Помните школьный фокус с ведром, наполненным водой, которое вокруг себя крутят, а вода не выливается? Ну, его ещё каждый раз учитель физики показывает, когда о земном притяжении рассказывает. Вспомнили? Так я его никогда не понимал! Нет, то что вода из ведра не выливается – это понятно…, когда дно ведра наружу. А если ведро верхней частью наружу повернуть? – Всё ж выльется на фиг! Так Земля той атмосферой именно наружу и крутится. Почему не выливается? Не понятно – феномен, значит.

В общем, науки все эти ваши только для издевательства над личностью придуманы. Сидел бы я сейчас спокойный, знал бы, что земля плоская, да и вообще – твердь незыблемая, так и голова не болела бы.

А они ещё барометры придумали. Смотрю я на него и не понимаю, в какую сторону этот столбик стряхнуть, чтобы голова прошла…

Вы случайно не знаете?

Ладно. Опять пойду за анальгином…    

07 февраля                   Птичий рынок, 1990 год

Птичий рынок. Птичий рынок.

- Вот продаётся…,

- Купите…,

- Мадам, рыбки после голубей, направо…,

- Да, не смотрите вы на её лапы, смотрите на  родословную…

…И всё. 

Господи, Гиляровский перевернулся бы. А где, где те годами наработанные перепевы торговцев, звучавшие только здесь? Сюда можно было приходить только послушать музыку речевых оборотов торгового люда. А теперь…

В 1990 году, когда народ, наконец, понял, что вожжи поотпустили и спекуляция уже называется мелким бизнесом, все бросились искать нетяжёлого приработка. Лично меня папа пристроил на выходные дни помогать его знакомцу, который торговал на Птичьем рынке птицами и сопутствующими клювокрылым товарами. Дома Виталик (знакомца звали Виталием) разводил в огромных количествах волнистых попугайчиков. Точнее, не разводил, а прикупал несколько сотен только народившихся птенцов, вскармливал до возраста, приличного для продажи (ну, хоть, чтобы пролысен между перьями уже не было) и выставлял на прилавок. Часть птиц, конечно, дохла. Но дело, видать, того стоило, потому что…

Представьте себе трёхкомнатную квартиру, одна комната, в которой, отдана пернатым, а в двух оставшихся живёт семья нормальных бывших советских людей. Никакая звукоизоляция от круглосуточного полуголодного ора в три-пять сотен клювов не спасает. О запахе…, о запахе нужно спросить соседей, они расскажут лучше. Спрашивать можно даже не у соседей по лестничной клетке. Если найдёте жильца из того микрорайона, он тоже укажет, где жил Виталик, морща нос от нахлынувших воспоминаний.

Но мне с ними было не жить, а вонь в машине можно было и потерпеть, тем более что за это прилично приплачивали. В мою задачу входило таскать клетки с птицами и те самые сопутствующие товары: клетки, необходимую к ним меблировку, птичий корм и ещё десятки разных мелочей. Папа, раздавая обо мне авансы, объявил меня парнем смышленым, поэтому главной моей задачей было поставлено: присматриваться и думать, как и чем можно расширить «бизнес».

Присматривался и думал я две недели… и нашёл! Причём, сразу два упущения местных дельцов.

Кроме как дельцами, их и не назовёшь. Пусть не обижается тот из них, кому в руки случайно может попасть этот рассказ. В «попугайном» ряду (это два ряда лотков человек на тридцать) все торговали одним и тем же. Постепенно узнавая, кто, где, что достаёт, все доставали то же самое там же и добавляли к своим товарам. Единственный человек – Серёга (парень двухметрового роста с доброй душой и недобрым лицом) своими руками делал огромные, в рост человека, клетки из нержавеющей стали для больших попугаев. У него была возможность где-то воровать прутья из нержавейки. Ему повезло. Повезло, потому что эти клетки он продавал дорого. Очень дорого. Правда, они того стоили – ручная работа и каждая в единственном экземпляре, как ювелирное изделие с много каратным бриллиантом. У остальных на прилавке лежало одно и то же. Ну, может, за исключением, где-то перекупленных за полцены крупных попугаев: крикливых Ара, разговорчивых Жако, кудрявых Какаду, Амазонов, различающихся в названии прилагательным, определённым цветом головы… Кстати, некоторые из них привозились контрабандным путём дикими, садистскими способами, о которых просто не хочется рассказывать. Но уже все, без исключения, продавали попугаечный корм – смесь в определённых пропорциях проса и овса.

Вот тут и пришло время первой моей идеи! Среди всеми продаваемой дребедени у каждого на прилавке затесался пакетик чешского препарата «Рабаран». Эдакий белый порошок, чайную ложку которого нужно было добавлять на килограмм зерносмеси. Продавался он в стограммовых пакетах и стоил прилично. Добавить в смесь порошок самостоятельно пока не додумался никто из продавцов! Я изложил свою идею Виталику, и он сразу согласился. Дело требовало по тем временам для меня денег огромных…

Маленькое лирическое отступление:

Работал я тогда на заводе цементного машиностроения механиком кузнечно-заготовительного цеха. По идее, зарплата у меня должна была быть порядка двухсот рублей, но моё «развитое воображение и живость ума» позволяли увеличить её вдвое. Отстояв первую смену механиком цеха, на вторую я оставался рабочим за станком, давая стране план. Работал честно, правда, часа четыре. В цехе было больше шестидесяти видов оборудования, и я подкинул начальству идею, что механик не может досконально знать станок, не поработав на нём две-три недели. Начальство схавало, мастера давали выгодные задания (я ж для них тоже начальник), а я пахал в полторы смены, обеспечивая в годы пустых прилавков семью деньгами, а себя радикулитом.

Больше скажу, о том, что на производстве я был в полном шоколаде. У меня в цехе стоял личный гараж с электрокаром и зарядным устройством для него. Они стояли, но не в одной бумаге их не было. За цехом числилось четыре кары, а эта была пятой. Об этом знал весь завод, ведь разъезжал я постоянно, но ни у кого из начальства ни вопросов, ни претензий не возникало. Наверное, потому, что пахал я по двенадцать часов и цех таки план выполнял всегда.

Но даже такой шоколад к девяностому году был смешным, и для открытия собственного дела совершенно недостаточным.

…Так вот, чтобы начать раскрутку дела, по моим прикидкам, требовалось тысяч восемьдесят рублей. Не улыбайтесь, пожалуйста. Советский рубль – это вам не сегодняшняя бумага со многими нулями. Тех тысяч у меня не было и одной. Слава Богу, Виталик с бедных пташек имел прилично, и нужной суммой располагал. Договорились так: деньги его, голова и ноги мои, и сорок тысяч я возвращаю (оставляя что-то на жизнь) по мере поступления доходов безо всяких процентов.

И закрутилось…

Папины связи находили нужных мне людей. Меня представляли, как очень перспективного бизнесмена (это инженера-то без никакого опыта в подобных делах). Люди почему-то верили… и помогали. Хотя сейчас уже понятно, что не мои выдающиеся способности привлекали их всех, а простая финансовая заинтересованность. Но тогда я, действительно, почти не сомневался в своих коммерческих талантах, поэтому вёл себя излишне самоуверенно, что, в конечном итоге, уже на самом деле шло на пользу делу. Голая, если говорить правду, изначально идея постепенно начала оживать.

В соседнем колхозе был арендован огромный амбар, в котором хранилось по сорок тонн закупленных в средней полосе России проса и овса. Заказано сто килограмм «Рабарана». Поставщики этого дивного порошка после нашего ухода, наверное, долго крутили пальцем у виска (если помните, продавался он в стограммовых пакетиках). На заводе лекарственных препаратов в посёлке Опалиха нашли кооператив, который делал различные упаковки для продукции завода. С местным художником нарисовали весело клюющего попугайчика. Чтобы все были с ним на «ты», сверху крупно написали «КЕША». На боковых сторонах коробочек расписали всю чудодейственность этой витаминизированной смеси: и перо укрепляет, и паразитов отгоняет, и… чего там только не было понаписано. У того же кооператива по мере надобности закупали мешками пищевой клей.

Первую партию делали сами. В пустующей, только что полученной папиной новой квартире застелили полиэтиленом пол большой комнаты. Используя душ, отмыли несколько мешков овса и проса, пропуская их через огромное сито и водяные струи. Зерно распределили по полу, выждали сутки, пока всё это высохнет, и началось. Клеится коробочка. В неё стакан овса, стакан проса и чайная ложка «Рабарана». Коробочка заклеивается, переворачивается и… всё – на окончательную просушку. Последняя тонкость – перед упаковкой в большие короба, маленькие коробки с кормом нужно как следует потрясти. ВСЁ!

Идея прошла на ура. У всех была зерносмесь. У всех был «Рабаран». «Кеши» не было ни у кого, кроме нас! Товар пошёл так, что через две недели мне пришлось оставить (конечно же, по сокращению штатов) завод. Ещё через две недели мы наняли людей для изготовления продукции, а сами стали развозить её по зоомагазинам и продавать на рынке.

Долг я вернул через полгода. Контакты по сырью были отлажены. Когда мой близкий друг и сослуживец Гена Радченко (старшина моей роты) решил уволиться из армии, и не знал, чем заняться, я притащил его на Птичий рынок, посадил в другом от нас углу с тем же «Кешей», и парень сразу почувствовал себя идиотом за то, что так долго тянул с дембелем. Очень выгодный бизнес сочинился. Наверное, как и любое ноу-хау.

Параллельно я стал воплощать и вторую мою идею. Работа была творческая, поэтому я запел. Не в смысле, взял гитару. Нет. Я вспомнил Гиляровского и для начала стал на разные голоса цитировать рекламу, написанную на коробочке «Кеши». Наверное, сработал, свойственный только людям, прошедшим сцену, «нахалин», потому что все торгующие вокруг меня молчали. Со временем стали появляться шутки-прибаутки. И вы знаете? Народ ко мне потянулся.

Но самое главное! Глядя на толпящихся около меня своих потенциальных покупателей, и остальные торговцы, кто раньше, кто позже, кто хуже, кто лучше, но только тоже начали зазывать. А через год моего присутствия «пела» вся «Птичка»!!! Ей Богу, не вру.

Что там сейчас, не знаю. Ещё где-то через полгода уже Генка старшина заманил меня в Польшу «челночить». Я продал свою долю в «Кеше» Виталию, и… началась уже совсем другая история.

«Поют» сейчас на птичьем рынке или нет, не ведаю. Да, и вообще, говорили, что он переехал куда-то. Это с исторического-то места, которое даже «запело», как век назад. Эх…

Кстати, в прошлом году я своего «Кешу» в зоомагазине на прилавке видел. Живучая птичка оказалась…

08  февраля

Живу я за зеркалом. Да, да. За тем самым зеркалом, что в прихожей. Не в самом шкафу, которое оно закрывает, а в своей реальности, которую все видят, но не замечают по причине самолюбования. Глядя в мой мир, все почему-то смотрят только на себя.

Я зову, размахиваю руками. Мне грустно одному, но никто не обращает на меня внимания.

Это случилось давно. Я имею в виду то событие, когда я понял, что живу за стеклом. Ещё в детстве. В моём мире всё устроено не совсем так, как в вашем. Впрочем, внешне довольно похоже, но не так. Я же вижу свой мир изнутри, а вы только с одной стороны, поэтому только я и знаю, как он выглядит по-настоящему.

Например, с моей стороны стекла невозможно наступить никому на ногу. Даже мысли об этом не может прийти в голову, но если бы (предположим невозможное) такая мысль кого-нибудь посетила, то он физически не смог бы её воплотить. Ну, нельзя у меня наступать на ногу и всё. И толкнуть невозможно. Даже словом толкнуть не получится, хоть расстарайся.

Вещи у меня не пылятся и не стареют. Переставлять их можно, но только с их согласия. Они не очень привередливы и чаще всего соглашаются на перестановку. Даже каждый раз очень радуются своей значимости, когда у них спрашивают разрешения, поэтому разрешают не сразу, а немного подумав. А паузу держать они умеют, уж поверьте. Мне ли об этом не знать? Каждая вещь считает себя самой важной, но друг с другом они никогда не сорятся. Они уважают правило – не толкаться.

Я могу немного влиять и на ваш мир. Подсказывать, например. Правда, совсем немного. Жаль, что вы обычно не хотите меня слушать. Но согласитесь, мне со стороны многое видней. И я кричу…, но через стекло вашего сознания достигает только слабый шёпот, который вы почему-то всегда пытаетесь отогнать.

Хотите заглянуть ко мне? Это совсем не сложно. Подойдите к зеркалу и внимательно посмотрите не на себя, а в глубину отражения. Там я. А лучше, приходите в мой мир сами – это совсем просто: нужно только войти в зеркало и оглянуться. Главное, надо этого сильно захотеть.

Приходите. Я познакомлю вас с вашими же вещами. Вы узнаете их с совершенно неожиданной стороны, уж поверьте. Вы оглянетесь и сами убедитесь, что зазеркалье на самом деле находится совсем не с той стороны, что вы думали раньше. Вы уже не захотите возвращаться в свой старый мир, но и это пройдёт со временем, и вы станете навещать его, чтобы помочь кому-то.

Я, конечно, тоже могу бывать в вашем мире. Но это совсем не тот я, не настоящий. Вернуться в своё зазеркалье я могу легко, но провести с собой кого-нибудь почему-то не умею. Я могу только ждать, что вы сможете прийти ко мне сами. И жду. Жду и надеюсь. Главное не терять надежды, тогда всё будет хорошо…

09 февраля

Господи, как иногда снова хочется стать маленьким. Сбросить весь этот груз работы, проблем, неприятностей. У малыша неприятностей нет, а если они и происходят, то забываются максимум через минуту. Не нужно ни о ком думать и заботиться, потому что думают и заботятся все только о тебе.

И всё вокруг интересно. Каждый день новые открытия, поэтому просыпаешься каждое утро счастливым, в предвкушении радости от чего-то ещё неизведанного.

И вся жизнь ещё впереди. Она такая огромная, что мысли о смерти просто смешны…

Вернуться в детство, к сожалению, уже невозможно. Остаются только память и сны.

И сны…

10 февраля                          Лето 1964 года

Детство прошло в бараке. До воды всего метров пять – строение рядом с  плотиной. Водоём глубок. Утопленники всплывают раз в год или чаще, но купаться привычно и берега располагают. Достигая в самом широком месте метров пятидесяти и обрываясь с одной стороны небольшим искусственным водопадом дамбы, водная гладь далеко уходит в другую сторону, извивисто скрываясь в лесном массиве и создавая иллюзию реки, на правом берегу которой и притулился десяток наших бараков.

Для непосвящённых, барак – это такой длинный одноэтажный дом, сколоченный из досок. Снаружи, для приличия, здание отштукатурено и покрыто жёлтой побелкой. Сочетание «жёлтая побелка» звучит, как известное Дуримаровское «там что-то чёрненькое белеется», но, как говорится, истина дороже.

С двух сторон нескончаемого коридора, как солдаты на строевом занятии,  стоят два десятка одинаковых коричневых дверей, ведущих в крохотные комнатки, в каждой из которых живёт отдельная семья. По концам коридора две комнаты чуть больше – это наши кухни.

Про коммунальную кухню написаны рассказы и стихи, памфлеты и фельетоны, а ведь можно было бы создать роман или поэму. Гоголь… Гоголь не дожил до этой темы.

Эта смесь ароматов от раскалённых на расставленных тут и там чадящих керосинках кастрюль и сковородок. Это броуновское движение снующих женщин, деловито мешающих им мужей и путающихся под ногами детей. А мелодии разговоров и звонкая разноголосица перебранок?

- Моему четыре, а уже как читает. Дима, прочти тёте Гале с пачки.

- Не хочу-у-у.

- Читай, паразит, что ты меня позоришь? – несильный, но обидный  шлепок доказывает извечную правоту старших.

- Пе…, пер…, персоль…

- Да, я тебе говорю. У Сашки вчера полбарака телевизор смотрело. Ботинком! По трибуне! И про Кузькину мать на весь мир.

- Не трепись.

- Да, я тебе говорю…

- А она к Ваське прижалась и рукой-то, рукой-то к нему в карман. И мнёт, и мнёт…

- Нет, не по слогам. Просто слово трудное. Димка, другое читай.

- Не хочу-у-у…

Непередаваемая музыка кухни, где шуршащий шёпот сплетни сплетается с грохочущими последствиями рассказанного анекдота, где каждый инструмент ведёт свою партию совершенно независимо от другого, но весь оркестр звучит слажено и мощно. Сколько новых рассказов старого пасечника узнал бы мир, если бы он посидел на нашей кухне хоть пару вечеров.

По субботам, по сложившейся традиции, кухонные просторы на несколько часов освобождаются от своих прямых обязанностей и превращаются в банное отделение для младших обитателей нашей общины. На керосинках уже бурлит вода в вёдрах. В установленные на табуреты корыта усаживаются разнополые, но по малолетству практически бесполые создания, в их числе и ваш покорный слуга, и начинается священнодействие. Матери мылят в основном своих, но не отказывают себе в удовольствии пройтись мочалкой и по соседней детской спинке. Смех, летающая пена.

- Мам, мыло в глаза.

- А ты закрой, сейчас всполосну…

- Не три-и-и, щекотно-о-о…

- Маш, чегой-то за пятнышки у твоей?

- Да крапивница, ляд этих докторов разберёт. Ништо, пройдёт.

Все сбегаются посмотреть. И советы, советы. Что приложить. Какой отвар на ночь. И ругают докторов, и берутся вылечить сами. Да ведь и вылечат. А не вылечат, так и действительно само пройдёт от всеобщей заботы, сочувствия и по-настоящему искреннего желания помочь.

- Ну, хватит. Вставай.

- Ма, скользко.

- Вставай, сказала.

Корыто раскачивается, мыльная вода мелкими волнами выплёскивается на пол, а сверху из ведра уже летит на голову водопад чистой, горячей, окончательно смывая остатки недельных накоплений. И вот уже растёртые докрасна огромными полотенцами, одетые в чистое, мы вылетаем во двор, чтобы в считанные минуты восполнить потери, нанесённые телу «банным днём».

Горячая вода ценится дорого, поэтому купанье заканчивается стиркой в тех же корытах и в той же воде. Стирают уже по возможности быстро, чтобы освободить место для мытья следующей партии чумазой мелкоты…

11  февраля

Война с Чеченцами вопрос, конечно, очень серьёзный. И корни свои исторические есть, и история коренная, то есть очень основательная. Закончить её, казалось бы, и невозможно просто. Но это видимость одна. Есть идея!

Я её сегодня ночью родил, а теперь на ваше суждение отпускаю.

Всего-то и надо всем нашим, которые в Чечне обитают, по-ихнему обзываться. А уж тем, что у нас обосновались – по-нашему перекрещиваться. На нейтральных территориях – тоже как-нибудь нейтрально обращаться: господин там или госпожа. А по статусу и проще можно: «Эй, мол, мужик…», – али баба, соответственно.

Я почему так думаю? Вы же не знаете, как на их ухо, к примеру, Петя Иванов воспринимается. Вы не понимаете, а они за то на вас в обиде. Может, это, как ругательство на их языке звучит?

Думаете, пустое говорю? Так вот вам пример из жизни:

У меня сыну историю преподавала чеченка по имени ХаблЯца НаИбовна НАхушева.

Кстати, хорошо преподавала, потому что он до сих пор историю знает и любит. Может, она и человек хороший… даже, наверняка, хороший и замечательный, но как ей с таким имечком в Москве живётся, сами понимаете.

А будь она, к примеру, какой-нибудь Христиной Назаровной? – Никаких проблем.

Отсюда и озлобленность друг на друга – от недопонимания. Давайте вместе подумаем, может, я прав?..

12  февраля                 Лето 1966 года

Во дворе идёт бой… прятки, лапта, салочки. Все игры подвижны от возраста и ещё чего-то такого, что сейчас уже и не вспомнить, потому что оно осталось там – в детстве. Места для игры мало. Во дворе всегда развешено чьё-то сохнущее белье, поэтому притулившиеся под окнами крошечные огородики метров по шесть (квадратных, разумеется) препятствием для нашей беготни не являются.

 Пережившие войну родители, как могут, уберегают нас от того, чтобы мы не смогли почувствовать настоящую силу голода. Отсюда их непреодолимое стремление засеять любой клочок «ничьей» земли рядом с жильём чем-нибудь съедобным.

Но мы прячемся везде. Затоптать свою или чужую морковку для играющего не самая страшная беда. Главное, не нашёл бы водящий. Взрослые расстраиваются, конечно. Даже  плачут иногда,  наверное, но почему-то не ругают.

Хотя мы и послевоенные дети, но кое-что о войне знаем. Дело в том, что наши Соловки, а именно так называется этот посёлок в городе, построили немецкие военнопленные ещё во время самой Великой Отечественной.

 Как-то приехали к нам несколько человек из той строительной команды. Они красиво одеты, угощают детей конфетами. Самое главное – они привезли фотографии тех лет. Тут-то и начинается игра «найди десять отличий». Конечно же, зная родной посёлок, как свои пять пальцев, мы эти отличия нашли, но до чего же позорным было сравнение. «Фрицы» снисходительно покрякивают, а я твёрдо решаю, что в школе буду учить только английский язык. Уж больно мне те бывшие фашисты не нравятся.

В целом архитектура военного времени у нас сохранилась полностью. На каждые две параллельные пары бараков полагается один сортир: справа три очка для девочек, слева – три для мальчиков. Рядом, под узеньким (сантиметров сорока) навесом, тянется пятиметровая труба с пробитыми в ней рядами дырочек. Кран на трубе общий! Открывая его, запускаешь сразу с десяток весёлых фонтанчиков. Другого способа умываться мы (конечно же, дети) не знаем, и он нам очень нравится. Родители могут позволить себе умыться, а то и принять душ, на работе.

Дальше пошли отличия. Почему-то, вместо помойки, расположенной за туалетом, в торце, кажется, восьмого, барака, на фотографиях разбит аккуратный прямоугольный цветник. И здесь тоже…, и ещё… вообще цветов много. Смотрим, смотрим на фотки. Ага!

- А где же наш знаменитый стол метров на двадцать? Мы же тут в такое лото можем. На сто человек. От самого сопливого до почётной пескоструйщицы. А если по копеечке? Мужики в «козла» без тесноты. А то и отметить чего такого могём. С закусочкой! Как же вы без стола-то обходились? Ах,  клумба у вас в этом месте. А на фига?

- Этто дом наппоминает.

- Ну, дом – это понятно. А у вас что, и дома соседями собраться негде? Без стола нельзя. Учитесь, Гансы, бесплатно идею отдаём.

Стол отбили, грудь колёсиком. Где ещё искать? Стоп! Да, на наших окнах нет решёток!!! Мы тыкаем пальцами и объясняем:

- Что, съели, немчура. Мы вот без решёток живём!

- Та, канешна, вайна.

- Не надо на войну сваливать. Сами затеяли. Теперь война виновата.

Кто побойчее уже глазком на соседей поводит, да кепчонку с головы в карман перекладывает. Но его не поддерживают. Интересно ведь.  Люди через двадцать лет вернулись, может, и не лучшую, но всё-таки часть своей жизни вспомнить. Надо сказать, довольно смело вернулись. Войну помнят многие, а Соловки злопамятны, за что и уважаемы в городе всегда были. Начальство про это ведает, да вот немцев к нам допустило. Доверяют, что ли?

- Вы бы попроповали тошэ цветы на окна, как у нас. Посмотрите фото. Красифо.

Мужички отходят в сторонку, бабы на всякий случай подбираются ближе к ребятишкам – кто их наших (соловковских) знает, чего порешат? На вид-то смирные, но если разожгут…, ой-ёй-ёй.

- Ладно, немчура. Спасибо, что приехали. Гостям всегда рады, даже таким. Пошли. Будете про цветы рассказывать. Сопровождающих с собой, что в машине сидят, берите. По всему ребята не глупые, в разговор не встревали.

Шапка по кругу. Картошка, капустка и так в каждой семье есть. Знакомимся ближе. У нас с этим быстро.

- Отно утивително. Как вы тут шивёте? Мы эти бараки твадцать лет тому назат временно строили, а натолго Брусчатый посёлок поднимали. Там и сейчас тома тобрые. Мы смотреть.

- Вот немчура. Да, что нам землянки рыть? Жить-то надо, вот и живём.

Приняв по второй, мужики и вовсе плюют на сопровождающих в костюмах. Рассказывают всё. Что хлеб в магазин каждый день завозят, да он через сутки плесенью покрывается. Что детишек больше рождается, да каждый третий в младенчестве к Богу возвращается (моя старшая сестра в четыре годика ушла), а у оставшихся хроническая пневмония. Что весной, мол, приезжайте, по грибы пойдём… – у нас под кроватью большущие плесневые грибы по весне вырастают…

Весело рассказывают. По-русски, с душой наизнанку…

Кто-то из немцев заплакал. Наверное, пить не умеют…

13 февраля

Господи, как же хорошо червячку в яблоке. И крыша над головой, и еды завались. А если что, можно и подружку завести, на свой век на всех еды хватит. Что же нам не мечтается червячками-то стать? Не понятно. Всё-то мы в человеки метим. Всё-то нам хочется трудности преодолевать. Сами себе их создаём, а потом преодолеваем.

Ведь раньше-то, когда ближе к природе были, насколько забот меньше. Пропитание добыть и… всё! Да, животные и сейчас так-то… А нас куда тянет? На фига нам этот прогресс? Ведь, чем дальше тот прогресс заходит, тем больше хлопот на свою голову приобретаем.

Конечно, приятно себя чувствовать царём природы. Приятно, ничего не скажешь. Да, цари ли мы? То, что губители природы – это точно, а вот за царей можно и поспорить.

Как вам такая версия? Случается жизнь на какой-нибудь планете. Допустим, редко, но случается. А для природы это-то, как раз и не нужно. Болезнь это. Но за миллиарды лет она и иммунитет к таким болезням приобрела. Даёт той жизни развиваться до тех пор, пока какой-нибудь «царь природы» не объявится. А тот уже обязательно всё живое-то на своей планете, да и себя самого, обязательно изведёт. Как вам концепция?

Причём в цари-то и не самый умный вид рвётся. К примеру, дельфины. И семьями живут, и разговаривают…, и резвятся себе на воле без забот, играются. И никакая техника им не нужна.

Говорят ещё, от обезьян мы произошли. А, может, как раз обезьяны и есть та здоровая ветвь, а мы – тупик разрушительный.

Вот так продумаешь всю ночь, а утром проснёшься – нет, для чего-то я нужен. Ну, не может просто так-то… или так страшно, как приснилось. Не может.

Хочется верить, что не может. Тут без Бога не разберёшься.

14 февраля                       Зима 1967 года

Соловки-то понятно почему. Историческая аналогия – дальше не сошлют. Именно теснота с нищетой помогают посёлку приобрести славу самого грозного района в городе. Общие удобства во дворе и теснейшие комнатушки сближают. Сближают до стаи, готовой отбиваться от любого внешнего врага.

Я с родителями живу в комнате, размером в девять квадратных метров. Я размещаюсь здесь с родителями семь лет, причём два года из них мы живём вчетвером, а без меня они тут обитают так и больше. Но это неполные девять метров, так как часть из них отнимает печка.

Печки у всех самодельные, потому что ни один уважающий себя каменщик не взялся бы построить сооружение, отвечающее нашим требованиям: занимать минимум места, быть максимально экономичным и в то же время всё-таки оставлять тёплым то помещение, для которого предназначается. Печки кладутся самостоятельно и на удивление нам самим греют.

 Я слишком хорошо понимаю англичан, которые, экономя тепло, согревают постель своим телом. Я не понимаю другого. Как при такой нашей жизни ни в одном бараке не было ни одного естественного пожара? Забегая вперёд, скажу, что самодельные пожары мы таки устроили.

Осенью нам выдают какие-то талоны «на заготовку дров», и мы с отцом ходим в лес с санками затем, чтобы дома зимой было тепло.

Верхней границей нашего посёлка, отделяющей Соловки от чужого мира, стоит длинный ряд грубо сколоченных сараев. Сарай – наша гордость. В нём зимуют велосипед и качели, что-то ненужное, но вдруг пригодится, что-то необходимое, для чего не хватило места в комнате и обязательно дрова. Количество дров колеблется в зависимости от времени года.

В начале зимы, если не было времени сходить на браконьерскую (или по талонам) добычу топлива, дровами делятся без вопросов, как щепоткой соли, как молоком для грудничка.

Посёлок самый маленьким в городе. Но репутацию приходится поддерживать. Если, не дай Бог, обижен кто-то наш, пусть даже такой пятилетний шкет, как я, встаёт «бригада обороны», и плохо приходится обидчику. Безнаказанным не оставляют никого. Это закон. Соловковского безответно не обидеть.

Малолеток для поднятия духа взрослые пацаны заставляют брать с собой напильники или молоток без ручки. Ножи носить рановато, чтобы родители не нашли или самому не порезать кого по пустякам.

Я участвую в нескольких возрастных драках – это, когда возраст не имеет значения. Мы побеждаем всегда. Мы побеждаем всегда до драки. Нас боятся. Теперь я понимаю, что боятся не меня, но тогда…

Внутри Соловков тоже свои правила чести. Как-то зимой я срываюсь с некрутого берега прямо напротив выхода из дома, пробиваю лёд и оказываюсь в воде. На дворе осень, небольшой мороз. Мне года четыре-пять. Одет в тёплое пальто и валенки. Глубина в том месте, оказалась небольшой – метр с маленьким, но накрывает с головой. Каким-то чудом оттолкнувшись от дна, подпрыгиваю и, увидев свет, хватаюсь за ветку ивы, счастливо свисающую в этом месте. На берегу надо мной стоит сосед дядя Вася (отец одного из бригадных авторитетов, если нынешней терминологией пользоваться) и блажит на весь двор:

- Славка, давай сюда, пацан твой тонет.

Мокрая одежда тяжелеет чрезмерно сразу. Какая сила помогает удерживать прут, я до сих пор не понимаю.

- Слав, быстрей давай. Еле держится.

Отец выскакивает на крик. Легко протянув руку выдергивает меня из воды и ставит на землю. Затем, ни слова не говоря, левой рукой подтягивает к себе Василия, а правой делает такой хук… куда там Мухаммеду Али? Вася улетает метра на три дальше того места, где сидел я сам. Только после этого, схватив меня в охапку, батя бросается домой. Горчичники, растирания, чай с малиной я уже не помню. Помню только ясно, как приходил дяди Васин сынок-авторитет, предлагал помощь и просил за отца прощения. С ним-то отец и выпил мировую. С Василием не помирился, пока я не выздоровел.

Достигнув завещанного идеями социализма равенства, бедны все. Наша семья считается благополучной – мама сборщица на заводе, отец студент, потом инженер, но до последних дней буду помнить начало новогодних праздников.

Всей семьёй мы садимся за стол и начинаем обсуждать, на что будем копить в следующем году? Маме на пальто, папе на костюм… чаще всего выбирали отдых для Димки на чёрном море (лёгкие были слабы).

И ведь, донашивая и перелицовывая старые пальто и костюмы, Димку таки выходили. Выходили.

Ещё у нас всегда живут животные: собаки, кошки, ёжик, черепаха, ужик… даже поросёнок. Его папе дарят на одном из концертов. Мы называем его Борькой, и он живёт в нашей комнате полноправным членом семьи, пока не становится настоящим Борисом. Мне говорят, что отдали его на племенной развод, но это просто  потому, что так лучше для меня. Я это уже понимаю. Затем папа увлекается птицами, которые на долгие десятилетия становятся его настоящей страстью. Первый ворон, подобранный с переломанным крылом и выпущенный по излечении на волю, поющие канарейки с удивительными наборами виртуозных коленец, болтливые Жако. Всех сейчас и не упомнить.

Несмотря на все трудности, родители даже пытаются дать мне музыкальное образование. Учителя, к их удивлению, обнаруживают некоторые способности.  После первого года обучения игре на фортепиано, мне предлагают перейти сразу в третий класс (в  пять лет), но инструмента наша комнатушка уже никак не смогла бы выдержать, а репетиций, в связи с неожиданно проклюнувшимся дарованием, требуется уже много. Приходится отказаться. Родители, конечно же, расстроены больше меня от невозможности хоть чем-то помочь. Мне тоже жалко, но что поделать? Я всё понимаю, да и по малолетке не фанатею от музыки – столько вокруг других интересных занятий… Детство.

Всю свою нереализованность позже я уже на собственной дочке вымещаю, заставляя её таки окончить музыкальную школу по классу упущенного мною в детстве фортепиано. Буду надеется, что когда-нибудь простит. Заставлять никого никогда не нужно.

15 февраля

Сон сегодня я хотел обсудить серьёзный. И тема очень даже глубокая: «Творчество Фёдора Михайловича Достоевского». Не всё творчество, собственно, а так, книжка одна. Да, вы знаете, наверное. Её ещё в школе проходят. Это, где студент мучился, мучился – тварь он дрожащая или право имеет…, а потом бабушку одну жизни лишил ни за что, ни про что.

Приснилось-то всё серьёзно, но в голову лезет только бородатый анекдот, где пять старушек – это уже рубль. Если вдуматься, то и на самом деле, вроде как и расправляться со старушкой за двугривенный нехорошо, но с другой стороны, пять старушек – это уже действительно…

Лиза, опять же, подвернулась. Жалко её. Но её ж никто не звал.

И взял он, наконец, не двадцать копеек, а больше, значит, выходит, что сразу, минимум, двум десяткам пожилых женщин жизнь сохранил.

Понятно, что убивать нехорошо. Так на фига, то есть, зачем Фёдор Михайлович написал про это, да ещё так талантливо? Оно, конечно, неотвратимость наказания, Порфирий Петрович там, но ведь убивать грешно. Нельзя просто. Зачем же описывать такое? Потом  кто-нибудь начитается, и кошмары сниться начнут, а ежели у кого психика слабая, так и мыслишки в голову полезут всякие о старушках зажиточных. Вредное это чтиво получается. Ой, вредное.

Вот в трёх мушкетёрах тоже одного за другим мочат, но воспринимается это как-то не так. Эдак легко воспринимается. Всех убивают направо и налево, хотя тоже не всегда бескорыстно, и ничего – не содрогаешься. Какой-нибудь Дартаньян заколет пару-тройку гвардейцев, а король ему пистолей, вместо Бастилии, отсыплет. По дороге в Англию мушкетёры перебьют вчетвером толпу народу, а королева им перстень с бриллиантом. Киллеры в законе какие-то, а тут одну старушку…, ну, с Лизой, с Лизой, и психологии почти на целый том, переживаний.

Правда, не совсем понятно, кому больше сочувствуешь: убиенной бабушке или кровопийце Раскольникову. Хотя, какой он кровопивец? Замечтался парень сам о себе, тут и на подвиги потянуло. А, может, он это по бедности? Точно. Он ведь бедный был. И старушка, хоть и процентщица, но по мученичеству от топора тоже бедная. Лизу так и вообще больше всех жалко. Ох, бедная…

Как в метро поеду, обязательно какой-нибудь бабушке копеечку подам. Или двум…

16  февраля                      Лето 1967 года.

Конец Соловкам пришёл в одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году.

Если на улице наши обитатели котируются, то в больших кабинетах не ставятся ни во что. Город разрастается. Появились многоэтажные кирпичные дома. Кажется, что первыми должны сноситься именно наши трущобы, но наверху думают иначе. Они, наверно, предполагают, что раз мы сумели выжить в таких условиях столько времени, то протянем и ещё, сколько нужно. Ведь, какая закалка! Есть у них и другой аргумент. В Соловках живут самые социально-незащищённые люди – или тюрьма за плечами, или молодая семья.

Всё изменяет случай. По нашей территории традиционно проходят довольно крупные соревнования лыжников под названием «Красногорская лыжня». Вот и в этот год соревноваться начали своевременно.

С чего всё началось, до сих пор  тайна, покрытая мраком. То ли заезжий лыжник по незнанию местной обстановки нагрубил какому-нибудь соловецкому парню, то ли, наоборот, «соловей разбойник» громко свистнул, а спортсмен обиделся. Врать не буду, очевидцем не был, но вот заканчивается инцидент  тем, что тридцать человек голыми руками давят двухсот спортсменов с острыми лыжными палками наперевес. Бойня завязалась кровавая. Съехавшаяся с охраны лыжни и со всего города «доблестная» милиция, набрасывается на каждого «соловья», минимум, впятером и дубинками загоняет руки в наручники. По одной, по очереди, сразу по две не получается – сильно рассердились пацаны, а потому не даются. Это я уже видел сам. Затем сковываются ноги, сцепляются с руками и только потом боец укладывается в «воронок».

Последним вяжут Боба – историю нашего посёлка. Сколько человек тащит его скованного к машине, будут спорить ещё долго, но то, что не дотянувшиеся до него менты держат в дрожащих руках пистолеты и целятся в разные части тела до последнего момента загрузки в машину, видят все.

Так и сел костяк нашей поселковой самообороны.

До лета кое-как мы протянули, а с наступлением тепла решаем: баста, пора на новые квартиры. В начале июня загорается первый барак. С двух сторон. Просушенная древесина взялась сразу. Пара минут, и один общий костёр.

Приехавшая комиссия долго удивляется: не пострадал никто, не сгорело ничего ценного, ну, кроме самого строения, и погорельцев расселяют в новостройки.

Через месяц полыхает второй раз. Ни к чему утомлять читателя повторением – пострадавших нет.

Наконец, наверху прозревают. Как же так? Два раза. Ни одной жертвы. Безветренная ночь (чтобы на соседей не перекинулось). Пошли допросы. Всех. Не знаю, как бы дело повернулось, если бы дознание проводили в тридцать седьмом, но, спустя всего тридцать лет, от наших не добиваются ничего.

Через две недели – третий факел. К допросам прибавляется еженощное патрулирование милиции на мотоциклах с собаками.

Спится плохо, потому что под головой не привычная подушка, а что-то ценное. У меня, помнится, лежит узел с посудой. Собаки бегают за мотоциклами неделю, но результат нулевой.

Четвёртый барак поддерживают сараи, вспыхнувшие одновременно в нескольких местах. Всё! Сараи – это зима без дров, а пятый поджог – это скандал всесоюзного масштаба, хотя и так уже чьи-то головы полетели…

В новые дома расселяют все Соловки в течение нескольких дней, причём исключительно в отдельные квартиры. Кстати, наш барак так и не загорелся, хотя я так ждал этого. Очень ждал. Хотел очень. Даже почувствовал себя чем-то обделённым, но горестное чувство скрасил переезд в новую квартиру с собственным туалетом, ванной комнатой, отдельной кухней и балконом, гордо вознёсшимся на высоту четвёртого этажа… дворец, в общем.

Этим и закончилась история моей малой Родины. Конечно же, я взял её с собой. Я не мог не взять. Они всегда во мне: и Соловки, и барак, и наш пляж. Особенно пляж. Пляж…, но об этом в другой раз.

17 февраля

 Сегодня сон был удивительный. Я бы даже сказал волшебно-удивительный. Он пришёл откуда-то из детства, потанцевал передо мной и улетел дальше в будущее, туда, где живёт.

Представьте себе лес. Нет, нет. Всё равно как нужно не представите. Просто не думайте ни о чём. Не думайте и слушайте.

Я не знаю названия этих деревьев. Чем-то они похожи на сосны, только намного, намного выше. Так высоки, что ствол у основания мог бы стать для кого-нибудь домом. Например, для большой семьи друидов, в которой ещё живы прабабушка и прадедушка, у каждого поколения много детей, но живут они вместе, потому что дом позволяет. Очень большой дом.

Кроны хвойные, но сосны уже не напоминают. Они широкие. Настолько широкие, что с земли видны все причудливые рисунки, сплетённые ветками. Рисунки тоже удивительные. Каждая ветвь параллельна земле и изогнута совершенно по-своему. Говорят, что нет двух одинаковых отпечатков пальцев. Так и там нет двух одинаково изогнутых ветвей, и совсем нет прямых. Можно часами лежать, направив лицо вверх, разглядывая кроны, и это никогда не наскучит. Я знаю. Наверное, появляющиеся при этом действе ощущения и называют «сладким забвением». Не уверен, но, наверное, так и есть.

Когда идёшь, ноги мягко пружинят о толстый ковёр из гипертрофированно больших сдвоенных иголок. Иголки падают тоже совершенно по-своему. Они планируют совсем, как детские самолётики, сделанные из многократно сложенного тетрадного листка. Только иголки в несколько раз больше. Некоторые из них опускаются плавными снижающимися кругами, другие скатываются вдоль волнистой бесконечной невидимой горки. Танец падающих иголок завораживает, ставит последний штрих – движение… именно! Именно движения не хватало для полной объёмности. Да, движения. Падающие иголки выдают секрет – лес живой.

«Что же тут удивительного?», – спросите вы. Хвойный лес без излишеств. И ошибётесь. Я заметил её – ту самую странность моего леса. Заметил, но не понял. На хвойной подстилке мне стали попадаться… гнёзда. Да, да. Огромные гнёзда. Но ведь я не встретил ни одной птицы. Я был в лесу один. Один! Я уверен в этом, да просто чувствовал это абсолютное одиночество. Откуда тогда гнёзда? Некоторые из них только начинались строиться, другие составляли точно полушарие гигантского яйца. Яйца? Наверно опять кто-то подсказал мне слово.

Я сел перед только начатой постройкой и стал ждать прихода, прилёта, возникновения из ниоткуда её творца. Ждать пришлось недолго. Я увидел, как игольчатый самолётик – один из тех, что десятками падали рядом, спланировал на кромку гнезда и аккуратно вплёлся в неё. Случайность? Куда там. Не прошло и минуты, как фокус был повторён. Они продолжали прилетать и плести своё кружево. Причём, ни один не попал внутрь сооружения, которое выглядело неестественно правильным. Или рядом, или на своё место по ободку вырастающего детского домика. Как только гнездо достигло размера половинки яйца, строительство прекратилось.

Этот лес знает своих будущих обитателей и готовится к их приходу. Конечно. Ничего другого в голову не лезло. Откуда тогда он так точно знает, когда они придут? А что если?.. А что если пойти и попытаться найти целое яйцо? Появилась цель, и я ринулся вперёд. Через некоторое время настигло странное ощущение, что могу и не найти или просто не успею найти. Я рванул… Я метался между моих сосен, благо обзор был великолепен. Направление безразлично. Если оно есть – найду.

Есть. Увидев его издалека, я сбавил темп, а потом просто стал подкрадываться на цыпочках. Неизвестное притягивает нас, но по мере приближения к нему притягательность медленно вымещается страхом. Это естественно. Подойдя вплотную, я увидел именно то, что и собирался увидеть – законченное двухметровое яйцо, изящно сплетённое из гигантских иголок. И что теперь? Цель достигнута, я его нашёл. Можно уходить или просыпаться, что то же самое. Сон всё равно оказался приятным, напомнив что-то из детства.

Но зачем я бегал? Может вообще это не мой детский сон? Что-то не припомню я там никаких яиц.

Глупая привычка рассуждать заставляет меня остановиться. Всё равно нужно передохнуть, забегался. Начали. На весь лес яйцо одно. Точно одно, я всё обегал. Значит… Значит, это был… Значит, это был чужой сон! Просто  хозяин уже окончательно его освободил, а сон нашёл меня. Куда делся хозяин, и раздумывать не нужно, это совершенно ясно – лёг в гнездо и его закрыли.

И что дальше? Может быть, из этого яйца появится семя для нового дерева, оно вырастет, создаст свой кроновый узор и будет кидать самолётики в одиноких путников? А вдруг…, вдруг, именно так рождаются молодые друиды, а затем тысячи лет играют со своими собратьями в непонятные для людей игры. А может?.. Хватит, хватит «может». Зачем перед собой-то лукавить? Всё равно я уже решился. Тем более что сон предложен мне.  Именно мне. Значит, мне и проходить его до конца.

Осторожно перебравшись через чуть-чуть колкий край ближайшей скорлупы, я аккуратно сворачиваюсь калачиком и начинаю слушать, как ловкие самолётики сплетаются надо мной своим, непохожим ни на один другой, узором.

Усталость закрывает глаза, перед которыми уже пляшут странные картинки – предвестники новых снов. Интересно, что будет дальше? Буду ждать…

18 февраля 

 Голова ощущает мозги в себе, как инородное тело. Если разбежаться и ударить инородным телом обо что-то очень прочное, вырвется ли мысль на волю? Хочется попробовать. Очень. Но нельзя – запрещённая тема. Разрешить мне может только Он, если захочет. Это правильно. Посудите сами. Начнём мы все останавливаться на полпути без Его на то воли, так скоро и шарик наш опустеет. Каждому ведь когда-то хотелось так-то вот, но есть запрет. Нельзя.

Кто-то, конечно, плюёт на запрет, но Там сразу нарушившего забывают. Не по злобе какой-то. Им и жальче-то его больше нас – не нарушивших, но поделать ничего не могут. Сам ушёл, сам вычеркнул себя из списка. Да так вычеркнул, что и следов не осталось. Где искать? Вот и не ищут. Во-первых, запрещено, во-вторых, всё равно не найти. Пропала душа.

Есть и второй запрет. В детстве мы все очень любим разбирать свои игрушки. Интересно же, что там внутри, почему они двигаются или говорят? Правда, ведь интересно? Взрослыми это ещё и поощряется, мол, развивает любознательность. Затем начинает нравиться дёрнуть девочку за косичку, подглядеть за ней в туалете, залезть под юбочку, пощупать там, наконец. За это уже журят, но с понимающей улыбкой. А как до этого подрастёшь, так и сообщают о втором запрете: ты можешь распоряжаться своей жизнью (в рамках первого запрета), но никак не чужой. Это обидно. Меня воспитывали, как мальчика, склонного к любознательности и, вдруг, нельзя.

Второй запрет воспринимается больнее, недоверчивее, но, в конце концов, принимается, как необходимость. Теперь я знаю точно, что ни себя, ни кого-либо другого убить не имею права, иначе просто буду вычеркнут из «Книги Жизни» навсегда, а это-то и есть действительное небытие, которого стоит бояться по-настоящему. Причём, небытие с осознанием своей сущности. Выйти из игры, оставаясь в сознании, но без права на возврат. Я даже не могу взять жизнь у того, кому её дал, потому что и дал-то её не я. Моё участие в рождении жизни ничтожно мало, близко к нулю.

Не знаю точно, какие заповеди принёс Моисей с горы Синайской. Не знаю, не читал. Дошедшее до нас, по-моему, не лучший перевод с разных языков на разные. Главное – нельзя остановить жизнь. Ни свою, ни чужую. Это главное.

Голова опять ощущает мозги в себе, как инородное тело. Таблетки не берут. Опохмелиться не дают. От компьютера боль только усиливается. Дальше запреты…

Пора завязывать.

19  февраля

Для чего человеку дан язык?

- Разговаривать, – скажете вы.

- Это, конечно, правильно, но зачем?

- Чтобы общаться.

- Зачем?

- Чтобы понимать друг друга.

- А вы, действительно, понимаете? Всегда понимаете? Хотя бы часто понимаете? Ведь сколько ссор, размолвок, раздоров произошло от недопонимания. Именно от недопонимания. Только от недопонимания.

Как же это нужно владеть языком, чтобы тебя все понимали? Хотя бы в пределах родной речи владеть. Классиков, классиков недопонимают. Что? Всякий и каждый оценил Достоевского? Нате-с, врёте-с…

Люди, вдумайтесь! Кто бы вас смог обозвать, оскорбить, обидеть, не будь этого треклятого (по-другому не могу) языка. Насколько более развитыми стали бы люди, обдели их Господь этим никчемным отростком. Насколько честнее. Да. И честнее.

Хотите альтернативу? Действительно хотите? Пожалуйста.

Общаться ведь нужно. Нет, ну, хотя бы, исходя из постулата, что мы всё-таки существа разумные – нужно. Следовательно, повсеместное развитие телепатических способностей, которые в нас заложены (доказано, доказано, заложены), но находятся в зачаточном состоянии. Развиваться они начали бы тогда ещё…, ну…, давно…, вместо речи, в общем. Когда вокруг одни телепаты, попробуй стать отрицательным хоть в чём-то. Ты же прозрачен. Каждая мерзкая мыслишка у всех на виду, каждый непродуманный порыв вызывает возмущение у окружающих. Выживают идеальные люди. Идеальная раса. Перспектива!

А вы – язык, язык. Не нужен он. Особенно по утрам…, особенно когда не ворочается. Или если сболтнёшь что лишнее, а потом гребёшь за это полной ложкой. Не нужен! Вообще не нужен.

Вкусовые же пупырышки, в конце концов, и за щекой отрастить можно…

20  февраля

……………………………………………………………………………….

Правда, Господь Бог уже провёл подобный опыт. Сами догадаетесь? Ну, конечно. Теперь понятно, откуда взялись ангелы и бесы? Первые, действительно, идеально чистые. А вторым ничего не скрыть, но они не ангелы, поэтому, однажды переступив черту, уже не могут остановиться и буянят на всю катушку. Теперь, похоже, нас испытывают, только более сложным путём. С помощью языка. Это сколько же времени на такой эксперимент нужно?

Думаю, в первой попытке ангела из меня точно сразу не получилось бы. Значит, нужно исправляться, то есть понимать и терпеть.

 Пусть меня матерят окружающие. Пусть иногда по утрам мне хочется язык выплюнуть, обдирая нёбо о те самые пупырышки. Пусть этот гад иногда, опережая мою мысль, произносит нечто такое, за что мне потом приходится долго расплачиваться…

Зато у меня есть время, чтобы успеть подготовиться к тому этапу моего бытия, когда любой сможет читать все мои мысли. Есть время научиться тому, чтобы ни за одну из них не было стыдно.

Только, Господи, дай мне это время…

И научи…

21 февраля

Всю ночь я был Буратино.

Конечно, светлая мечта о собственном театре грела. Этот привычный запах кулис, слепящий свет рампы, сцена, на которую после каждого спектакля хочется опуститься на колени. А дрожь в тех же коленях перед первым шагом в чью-то чужую жизнь, определённую ролью, мгновенно пропадающая вместе с первым произнесённым словом? А власть над залом? Власть безраздельная…, когда словом можно убить чью-то боль или вызвать слёзы. А отрывающие от пола крылья аплодисментов?..

Такие сны нередки, и я их очень люблю…, но только до утра.

Просыпаясь утром, я опять ощущаю себя только Буратино – маленьким человечком, оставшимся с большим носом.

22 февраля                     Немного о театре

Дома у меня театр жил с самого моего рождения. Папа, кроме основной работы, участвовал в, так называемом, народном театре. В пятидесятые-шестидесятые годы их было много, и дело это поощрялось. Помните фильм «Берегись автомобиля»? Вот о таком театре и речь. А дома?.. дома были бесконечные обсуждения создаваемого спектакля, околотеатральные споры, репетиции.

Весь репертуар отца я, конечно, не вспомню, но министра-администратора в «Обыкновенном чуде» он играл, при всём моём уважении, лучше Миронова. Дядя Юра Куликов (постоянный партнёр отца по конферансу) был лучший король в этой пьесе Шварца. Отвечаю.

Семейный альбом хранит массу фотографий из папиных спектаклей. Поражает портретное сходство в гриме Ленина. Помню, в спектакле «Ленин в Октябре» идёт финальная часть: Ильич выходит на сцену из зала. Зрители, увидев его, встают и начинают аплодировать. Пройдя сквозь хлопающие ряды, он поднимается на сцену, где до этого шёл митинг, и произносит свою знаменитую фразу: «Г’еволюция, о необходимости котог’ой всё вг’емя говог’или большевики, свег’шилась!». На каждом спектакле весь зал начинал петь интернационал. Ну, время было такое. Даже пели искренне, а не по принуждению.

Надо сказать, что предвестник финала – многоголосый гимн служил ещё и сигналом театральной буфетчице к открытию своего заведения. В тот раз я, бегавший по всему театру, так как спектакль уже видел, первым заметил на буфетном прилавке мои любимые «язычки» за семь копеек. Знаете, такие из слоёного теста, рассыпчатые. «Ну, – думаю, – Сейчас отпоют революцию там наверху, и не пробьёшься, за язычком». Бегу ко входу в партер. Слава Богу, батю ещё главный режиссер обхаживает. До кондиции доводит. В общем, отец в образе Ильича и тут к нему подлетает пацан и…, а доложу вам, что сложность актёрской работы я уже понимал, поэтому, чтобы не выводить человека из образа, обращаюсь: «Дяденька Ленин, дай семь копеек, в буфет язычки завезли». У главного предынфарктное состояние:

- Димка,  отвали, спектакль сорвёшь.

- Ага. У Вас спектакль, а у меня все язычки разберут.

- Отойди, папа в образе.

- А я не к папе обращаюсь, а к товарищу Ленину. Он же детям помогал.

- Держи, шантажист,  и вали отсюда, – главный выделил мне честно выцыганенный гривенник.

Я и свалил, потому что папин выход начался, и петь уже начали.

Как-то на «Живом трупе», где папа играл Фёдора Протасова, присутствовал Григорий Чухрай, который после спектакля предложил ему пойти учиться на свой курс без экзаменов. Но, во-первых, уже был я, которого надо кормить, во-вторых, дедушка (большой авторитет в семье) считал актёрское увлеченье отца дурью молодости. Папа отказался, о чём, может быть, и до сих пор жалеет.

Своему увлечению папа отдавал практически всё свободное время. Кроме театра – конферанс. Вы помните, кто такие массовики-затейники? Отец был профессионал.

Болезнь сценой передалась и мне. Не буду перечислять спектакли, в которых играл. Ни к чему это уже. Важнее то, что для начала я завалил экзамены в театральный, а потом почему-то перестал делать новые попытки. Жалею? Да нет. Просто иногда мне кажется, что я никогда и не прекращал играть, а всё продолжаю, продолжаю…

23 февраля

День российской армии. Праздник вроде, а почему-то сегодня не очень и радостный.

Тот – старый, который не российской, а советской армии, в моей памяти годах в шестидесятых праздником был. Праздновали его не только люди в форме, но и вся страна. С салатиками, селёдочкой под шубой, да, как положено, водочкой. И всем весело было.

Может быть, радость той Великой Победы ещё не остыла? Или, может, исконно русское уважение к своему воину, с генами передающееся через многие поколения, тогда ещё ничем не могло быть поколеблено?

Сегодня же что? Более четверти века русский солдатик поливает своей кровушкой чужие земли. И дерётся не хуже дедов. И база идеологическая в него вложена, мол, не просто так, а долг международный такой есть, который исполнять надо. Да, только идейки-то пожиже. Да, только цели-то мелковаты…, а «груз двести» идёт и идёт, и конца тому потоку не видно совсем.

Так что, предлагаю не праздник сегодня отметить, а просто помянуть по русскому обычаю тех, кто не вернулся с поля боя. Молча. Не чокаясь.

Праздновать будем потом, когда армия наша станет такой, какой испокон была. Когда генералы будут заботиться о своих подчинённых, а не о размерах своих дач и счетов в иностранных банках. Когда офицеры начнут приносить своим семьям в собственные дома такие зарплаты, что жены будут гордиться, что они жены именно офицеров, а не каких-то там… гражданских. Когда каждая мать будет провожать сына на службу со слезами радости, а не горя. И в мирное время дождётся солдата тоже каждая мать. Каждая!

Вот тогда-то и мы в каждом доме в этот день накроем стол с салатиками, селёдочкой под шубой, да, как положено, водочкой. И выпьем, и закусим, и «Ура» все вместе под салют крикнем. А потом концерт праздничный по телевизору посмотрим… и на посошок пропустим с превеликим удовольствием.

Ой, как хочется, чтобы быстрей тот праздник настал. Чтобы и я ещё на нём погулял. Очень хочется. Очень.

А сегодня – не чокаясь…

24  февраля

Сон был не глубок. Снился вчерашний медосмотр. Врач делала мне УЗИ всех внутренних органов. Молодая женщина (около тридцати) сорок минут обмазывает меня чем-то скользко-липким, нежно поглаживая каким-то валиком живот, бока и спину, при этом надиктовывая пожилой медсестре что-то, увиденное в моём чреве, но понятное только им двоим. В конце сеанса пытаюсь тяжеловесно острить: «Как, доктор, жить буду?». Она, серьёзно глядя в глаза: «Ну, что вам сказать? Селезёнка у Вас прекрасная»…

Вроде сказала, что-то хорошее, а я кручусь полночи. От чего, как вы думаете?..

25  февраля                           Лето 1965 года

Среди местных ходит легенда, что в бережной откос вонзился падающий самолёт, оставив после себя песню «Нежность» и высыпавшийся из воронки песчаный пляж. Трудно сейчас судить о правдивости этой версии, но пляж действительно есть.

Сразу от воды метров на двадцать вверх круто уходит косогор, не густо заселённый карабкающимися по нему огромными  старыми соснами. Близость настоящего хвойного леса к воде завораживает. Бирюза в малахите, и, вдруг, разрывая лесную зелень на две части, с самого верха низвергается песчаный водопад. Золотым потоком врываясь в водную гладь, он растекается вширь и далёким приветом с юга чудесным образом превращается в кусочек сочинского рельефа дна – это и есть наш пляж.

Загорают обычно не на песке. Он удобен только для захода в воду, да как повод малышне, извалявшись в нём после купания, вновь броситься плескаться. Полотенца расстилают рядом, под соснами. Мягкий травяной ковёр, слегка обсыпанный коричневатыми, уже высохшими, но почему-то совсем не колкими хвойными иголками, нежно массирует голые ступни отдыхающих. Вода близко, но непостижимо отсутствует какая-либо мошкара, а невысокие муравейники всякий знает и уважительно располагается в стороне от них. Мелкий и редкий кустарник маленьким пятнышком своей тени заботливо предлагает укрыть запасённую бутылочку лимонада или домашнего кваса.

Вы пили лимонад в шестидесятые? В летнюю жару? В пять лет? А квас? Мамин? С изюмом? Забудьте «Вдову Клико» из засыпанного льдом ведёрка и пенящийся «Эрдингер» в запотевшем бокале. Рядом, рядом не стояли с тем лимонадом и домашним кваском.

Обычно пляжный день начинается с выходного у родителей и соседей. Соседи близки, как родные. Дядя Саша, дядя Митя, папа Слава –  возраст не различает. Земля издаёт запах жаркого лета, просит прижаться кожей, почувствовать косточкой правого предплечья всё тепло наползающего дня и спать, спать…, но нельзя. Ведь рядом то,  зачем пришли. Купаться! После третьего или четвёртого захода,  наконец, возвращаюсь к своим. Мужчины сбились в кружок за преферансом:

- Пичка.

- Пас.

- Шесть без козыря…

Дамы заботливо покрывают тела равномерным загаром поодиночке.

Надо сказать, что плескаться мне дозволяется только у берега. Я послушен, и присмотр потому не очень строг. Немного понаблюдав за играющими, запрокидываюсь на спину, подставляя загорелый живот ласковым солнечным рукам. Вдруг…

Опять это затасканное «вдруг». Но то, что случилось потом, началось действительно вдруг и произвело такое впечатление на детское сознание, что и по сей день я помню всё происшедшее, пытаясь соотнести со вбитыми в голову впоследствии материалистическими идеями. Тщетно. Я знаю только то, что это произошло. Произошло наяву. И живу с этим вот уже более четырёх десятков лет. И пойму всё до конца только тогда, когда уйду, да и то, если мне будет позволено уйти туда же, где я уже побывал. Но хватит отступлений. Итак…

Немного понаблюдав за играющими, запрокидываюсь на спину, подставляя загорелый живот ласковым солнечным рукам. Вдруг, какая-то неведомая сила приказывает мне подняться и идти к воде. Движения медленны, как во сне, но неотвратимы. Подчиняясь, захожу в воду сначала по колено, потом по пояс, по грудь. Мозг приказывает остановиться, но сделать ничего невозможно, иду дальше. Самое странное, что приближение неизбежного абсолютно понятно, но не пугает, а, наоборот, завораживает. Перестав дышать, делаю ещё шага три и сажусь на дно.

Здесь и начинается то, что почти невозможно описать словами. Это действительно свет, свет очень яркий, но воспринимается он не глазами, а всем телом. И не только телом, но и теми чувствами, о существовании которых, наверное, мы забываем сразу после рождения. Ощущение счастья безгранично. Я сразу понимаю, что когда-то уже был частичкой этого счастья. Оно зовёт меня вернуться. Даже не просто зовёт, а предлагает себя, ничуть не приукрашиваясь, не настаивая, но даря воспоминания того, что мы уже были вместе, и как это было необыкновенно чудесно.

Я сам разбиваю это чудо.

- А как же родители? Сестра, что умерла три года назад? Я уже буду вторым. Они не выдержат, – сам не ожидая от себя, спрашиваю я.

Короткая пауза, и «голоса» отвечают. Слово «голоса» более чем условно, но другого нет в моей лексике.

- Мы не предлагали тебе выбор. Ты сам попросил о нём. Ну что ж?.. выбирай.

- А я вернусь к Вам после того, как пройду путь?

- Не знаем.

- Это не ответ.

- Большего нам сказать тебе не дано. Мы посланники, мы не вершим. Ты можешь идти сейчас. Постарайся запомнить цифру сорок шесть. В сорок шесть лет ты…, но, сразу предупреждаем, к восьми годам ты забудешь, зачем её запоминал. В восемь все дети забывают детали первого детства.

В пятилетней головке борются недетские мысли. К счастью ли или на горе борются они не долго.

- Я остаюсь.

Ответа нет, но невообразимая жалость проносится сквозь меня, навечно впечатывая в мозг слова: «Ты выбрал».

Я отчётливо вижу себя сверху, сжавшимся на дне в небольшой комочек.

Выходящий на берег мужчина, тоже замечает меня, наклоняется и выдёргивает на поверхность.

- Ты что, малыш?

Ощущение утраты так велико, что я даже не пытаюсь поблагодарить. Выходя на берег, я встречаю глаза начавших волноваться родителей и отвожу свои. Наверное, заметив что-то необычное, мама зовёт:

- Димка, а давай пожуём. Иди сюда быстрей. Слав, доставай бутерброды, лимонад давай. Ух, ты, лимонад ещё холодный. Димке первому. Ну, чего не берёшь? Пей.

А мне первый раз в жизни почему-то не хочется лимонада…

*****

В семь лет, когда мы переезжаем в новенькую девятиэтажку, я делаю сам себе зарубку: «В сорок шестой квартире живёт Серёга Нарышкин. Обязательно запоминаем цифру сорок шесть. В сорок шесть лет я…».

В восемь лет я действительно забыл, что должно случиться со мной в сорок шесть.

Дописываю эту главу я сегодня, когда мне пятьдесят один, хотя писалась она задолго до предсказанного возраста, чему есть очевидцы – те, кто её читал. Итак.

Седьмого января две тысячи шестого года Бог меня нашёл. Это пришло озарением, отвечающим на все вопросы. Душа? – Да, конечно же, она есть. Духовный мир? – Безусловно, существует, ведь я столько раз сталкивался с ним напрямую. Да что я? Все вокруг постоянно с ним сталкиваются, ведь это так очевидно. Бог? – А Кто же ещё меня за уши десятки раз вытаскивал из пропасти. Бог есть Судья, как утверждают иудеи и мусульмане? – Тогда, по справедливости, меня уже раз двадцать Он должен был просто стереть с лица Земли. Бог есть Любовь, как пишет Апостол Иоанн? – Бог есть Любовь. Это же так ясно…

Бог меня нашёл… не знаю. Сказано “Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною” (Откр. III, 20). Может, это я, наконец, решился отворить двери своего сердца Богу? Вроде ничего такого и не делал. Жизнь шла своим чередом…

Крестился я в тридцать три года. Именно в этом возрасте ко мне пришло твёрдое убеждение, что я обязан принять Таинство Крещения именно в Русской Православной Церкви. Атеистическое воспитание гнало эту странную (на тот момент) мысль, но Кто-то твёрдо взял меня за руку и привёл в храм.

Крестили странно. У меня была крёстная, роль которой взяла на себя любимая тёща, хотя сейчас я знаю, что восприемником от купели должен был быть мужчина. Крёстного не было. После Таинства Крещения батюшка порекомендовал причаститься, но сильно не настаивал. Выполнить его рекомендацию я решил только через двенадцать лет.

Мистика, которую нужно уметь отделять от вульгарных суеверий, конечно же, существует. Тридцать три года, двенадцать лет, седьмое января – Рождество  Христово…

Говорю абсолютно искренне, что в этот период моей жизни магизм числа сорок шесть, предсказанного лично мне, просто ушёл из памяти, оставшись только в записях этой истории на компьютере и бумаге.

Конечно же, в этот же день я был в храме, чтобы молитвенно пообщаться с Богом, Которого обрёл. Взяв список литературы, необходимой для подготовки к генеральной исповеди, у полюбившегося батюшки, который незадолго до описываемых событий крестил моего внука, я усердно начал разбираться, что ж это такое: Таинство Покаяния? К девятнадцатому января я решил, что готов, а праздник Богоявления и Крещения Господня замечательно подходит для генеральной исповеди и первого Причастия.

Сынок, взявшийся поработать водителем, везёт меня в деревеньку Снегири, где в замечательном маленьком деревянном храме Серафима Саровского служил тогда отец Максим, о котором я уже упомянул выше. Через пять минут нахождения в храме меня начинает бить кашель… сразу оговорюсь, что ни до этого, ни после никаких аллергий на ладан или ещё что-то церковное у меня не было, и нет. После нескольких минут борьбы выхожу на улицу, чтобы не мешать Богослужению. Кашель не прекращается. Мало того, он становится таким, как будто лёгкие пытаются вывернуться наизнанку. Промучившись минут пятнадцать, даю отмашку сыну отвезти меня домой. Кашель прекращается только, когда подъезжаем к дому. Меряю температуру: тридцать восемь и пять. Заболел? Не принимая никаких лекарств, через полчаса меряю снова: тридцать шесть и шесть. Здоров, и никакого кашля. Что это было? Не знаю. Батюшка даёт мне молитвенное правило, и мы откладываем генеральную исповедь ровно на месяц – на середину февраля.

Что творилось со мной в этот месяц, знаю только я и моя любимая супруга. Я «наезжал» на неё по любому поводу и без него. Ругательства иногда переходили в крик, которого я пугался сам, но ничего не мог с собой поделать. Я ревновал её к каждому столбу, и вспоминал в чёрных красках все события нашей совместной жизни. Я был готов её бросить… или ударить. Помогло только то, что я понимал своё состояние, и продолжал готовиться к исповеди.

Самое странное, что мой папа так же пустил к себе Бога где-то на наделю позже меня. Первые дни мы обменивались новыми радостными чувствами. Он так же стал готовиться к генеральной исповеди и Причастию, у которых не был с раннего детства…

Не знаю в деталях, что затем произошло у него с мамой, только впервые за полвека совместной жизни, на пороге своих семидесяти лет он решил её оставить, уйдя из дома. В общем, полное повторение моих мучений. Бес лютовал в наших душах столь наглядно, не желая отпускать из своих тёплых и липких объятий, что чуть не разрушил наши семьи. Остановила бесовщину даже не сама исповедь, а твёрдое и окончательное желание её пройти.

Опытный отец Максим решил, что после моих заморочек исповедоваться в общей очереди не следует. Взяв ключи от храма в Дарне, где он когда-то служил служил, а сейчас был дружен с настоятелем, и, выбрав свободное от прихожан время, он привёз меня туда. Батюшка переодевается, мы с сынком осматриваем храм, наконец, пора. Отправляем младшего в машину, а я приступаю…

Хотите честно? У меня осталось ощущение, что говорили мы минуты две, и я так ничего и не сказал. Сынок, засекавший время по часам, утверждает, что исповедовался я ровно час.

То состояние лёгкости и Благодати, которое приходит после исповеди, а паче Причастия, описывать не буду. Кто проходил, и сам знает. Кому только предстоит пройти, тот и сам всё ощутит. Начало для жизни во Христе положено. Остаётся теперь только стараться ему соответствовать до последнего дня.

Двадцать пятого февраля – через неделю после описываемых событий – наступает мой сорок шестой день рождения. Проснувшись утром, поднимаюсь с кровати…, и весь позвоночник пронзает дикая боль. Радикулит? – Если бы он. Сколько раз в жизни я ходил скрюченным. Сейчас ощущение, что кто-то выкручивает меня, как прачка бельё. Я реально свиваюсь верёвкой секунд на пять, десять секунд передышки и всё сначала. Горло охрипло от крика минут через пять… «скорая» приехала через два часа.

Как это можно было вытерпеть, я не знаю. Я молился. «Скорая» забрала боль, обколов спину со всех сторон чем-то, пославшим в мозг приятные видения.

 Пришло время узнать, что такое «утка», от которой всегда я пытался бегать, ковыляя после каждой операции, которые иногда случались в жизни, на костылях в туалет самостоятельно.

Пролежав неподвижным бревном две недели, наконец, я поддаюсь на уговоры знакомого врача перетерпеть боль и всё-таки обследовать спину на компьютерном томографе. Какие слова я кричал, пока два бойца сносили меня на носилках с пятого этажа, а потом везли в какой-то (уверен) труповозке без амортизаторов, не помню. Наверное, нехорошие. Но в паузах между криками я, точно, молился.

Меня растрясло так, что из машины я вышел сам – на костылях, но сам.

Обследовав пять нижних позвонком, мне доложили, что на двух выбиты диски по пять-шесть миллиметров, и их нужно оперировать.

Нужна мне их инвалидность! Как же. Еду в другую больницу, где мне обследуют уже пять верхних позвонков. Диагноз похож до мелочей: на двух выбиты диски по пять-шесть миллиметров, и их нужно оперировать. Здесь врачи задирают брови, потому что с костылей я уже перешёл на палочку: «А как ты вообще к нам приехал?». Что ответить? – С молитвой.

Самые сильные боли бывают не снизу и не сверху позвоночника, а именно в центральной его части, поэтому обследовать остальные позвонки я просто никому не даю. Какой смысл? Опять об операциях слушать?

Так вот и бегаю без костылей, без палочки, но с молитвой уже шестой год, таская сумки с продуктами для подопечных старичков моей любимой. Она у меня в социальной службе работает. Что вы говорите? Пусть сама таскает? – Зачем же, когда у неё муж, слава Богу, есть?

Врачи, которым снимки позвоночника иногда приходится показывать, не перестают удивляться:

- Как же ты ходишь?

- Да, всё так же. С молитвой. Без неё никак…

26  февраля

Иногда во сне приходят ушедшие. Говорят плохо, если они зовут с собой…

А почему, собственно, плохо? Мне кажется, что совсем наоборот. Ведь приходят-то самые близкие. Те, кого когда-то любил. Они-то знают, что зовут нас туда, где лучше. Не зла же они нам желают.

Хотя, странно… меня звали неоднократно, а я ещё здесь. Может, просто недостоин пока? Не знаю. По мне, так пусть приходят. Я привык… 

27 февраля                          Лето 1970 года

По-настоящему тонул я три раза. О первом писал уже – это как какая-то сила затащила меня в воду, а потом сама и выпустила. Второй раз тоже уже описан – как я зимой под лёд провалился, да отец выдернул. А вот про третий не знает никто. Дядька вытащил, да сам и не велел никому рассказывать. Сейчас ушёл он. Я, думаю, и не обидится теперь, если расскажу.

Поехали мы двумя семьями на мотоциклах отдыхать. В те времена, надо сказать, не сложно это было. Кто-то на мотоциклах едет, кто-то на поезде догоняет. Поход большой затеяли. Под Киевом пожили, под Одессой, а напоследок в Крыму – прямо у подножия горы Ай-Петри.

Вспоминать много чего можно бы. Как, подъезжая к Киеву, гуся спёрли. А чего он сам под колёса бросился? Как на индюшачьей ферме за пятёрку полную коляску индюков накидали. Потом они у нас паслись, привязанные за лапку рядом с палатками, уходя по одному в наваристый плов.

Под Одессой нас пограничники ночью за шпионов приняли. Была потеха с суматохой, закончившаяся ночным выселением нас с пляжа. Разобрались.

В Крыму даже детям лёгкое вино давали, потому что воды питьевой не было. Честно? Замечательные были денёчки.

Сашка Громов, Царствие ему Небесное, тот самый дядька, который дозволил мне сидеть сейчас и писать, на мотоцикле так полетел, что лобовое стекло начисто срезало, а у него ни царапины.

Много приключений было. Много. Но, раз начал о том, как тонул, так про это и напишу.

Остановились мы в том месте, где в Днепр река Десна впадает. Какой ширины Днепр бывает, Гоголя перечитайте: «Редкая птица долетит до середины Днепра…».

В том месте, где две реки сливаются, было классное развлечение. Воды Десны, не знаю, по какой причине, перед впадением в Днепр, развивали ненормальную скорость. Развлечение было в том, чтобы, разогнавшись по течению, суметь наискосок причалить к берегу самой Десны, не дав водам вынести себя в Днепр. Это был высший пилотаж.

…Обо всём этом я узнал уже позже. Со свойственной мне в те годы молодой наглостью я скатился по течению и, не сумев причалить к берегу сразу, просто развернулся, рванув против течения обратно. Хватило меня минут на десять. Подняв глаза, я увидел, что с места не сдвинулся ни на метр, а сил к этому моменту не осталось совсем. Как Сашка заметил, что со мной творится, не знаю. Наверное, Бог помог. Подплыв, он спросил:

- Сил на сколько?

- На нуле. Только залечь на спину или залезть на тебя, – сказал, сделал. Мозги отключились напрочь, и я полез на него.

- Прекрати, утопишь обоих, – резкая пощёчина немного отрезвила, – Держись за плечо. Обратно против течения, даже по Днепру, я тебя не вытяну. Поплывём по течению. Далеко… да мы не спеша.

Днепр я переплывал при ясной погоде, когда он особенно чуден, и, как мне тогда показалось, именно в том месте, где редкая птица…

Упав на противоположном берегу, Саня просто сказал:

- Скажешь кому, считай, дружба кончилась, и никаких спасибо.

Сейчас-то, думаю,  можно.

Да и спасибо тебе…

Из жизни ушёл Саша страшно. Хочется думать, что Господь его за меня простил. Или простит, о чём теперь молюсь. Должник я его…

28 февраля

Скоро Масленица – чисто русское изобретение. Пышные проводы уходящей зимы. Неделя непрекращающейся застольной вакханалии, всегда заканчивающейся одним и тем же вопросом: «Куда девать эти пять килограмм лишнего веса, отяготивших живот и вызывающих отдышку?».

Мне она представляется краснощёкой бабой в расписном Павлово-Посадском платке, тулупе и валенках, лихо отплясывающей «Барыню» по скрипящему снегу. А снегу ещё много, хотя в воздухе уже явственно витает хмельной дурманящий запах зарождающейся весны, опьяняя весело перебирающее ногами празднующее население даже больше, чем уже опрокинутая каждым стопочка водки.

А блины-то, блины! Они пекутся для последующего поедания в количествах неимоверных. Большие и маленькие; толщиной в палец, почти негнущиеся, и тоненькие со сквозными дырочками; гладкие и ноздреватые; смазанные топлёным маслицем или с начинкой.

Конечно же, есть блины можно с чем угодно, но только не в Масленицу. Опытный блиноед знает, что скорость таяния блинных горок прямо пропорциональна лёгкости начинки. По этой причине не принято заправлять их кашами, мясом или яйцами с луком. Слишком плотно. Слишком. Правда, некоторые не очень далёкие люди, ложно считающие себя знатоками масленичного застолья, могут предложить вам смазывать блины убивающими аппетит вареньями, мёдами или сгущенным молоком, изредка освежая рот кусочком, напитанным сметаной. Не верьте! Не позволяйте издеваться над традициями и портить вам праздник. Спросите о тонкостях блинного праздника чревоугодия у специалиста. Да хотя бы и у меня. Право слово, не обману. Слушайте.

Лично я предпочитаю есть блины с форелевой икоркой. На вид она красная, рассыпчатая, а на вкус напоминает чёрную. Икорки можно не только форелевой, но и зернистой или чёрненькой свежайшенькой в блинчики положить. Накладывать её будем ложкой, с горкою, чтобы с ложки той прямо через край на блин рассыпалась. А блинчик не большой, нет. Он с ладошку. Горячим ароматом исходит. А ты его икоркой остудил и сразу в рот целиком. Он еле помещается, но входит весь, а ты ещё и икринки, прилипшие к пальцам, губами подбираешь. Жевать надо медленно, со вкусом. Икринки во рту должны лопаться. Нельзя упустить ни одной. Языком за губами пошарил – вот ещё одна, раздавил… всё. А рука уже тянется к вазочке с икрой другого цвета. Блинов ещё много, и вазочки глубоки. А вечер только начался, и аппетит с каждой новой ложкой только возрастает…

Селёдочку-то чуть не забыли. Ну-ка, ритмично: кусочек родимой в винном соусе на блинок – за маму, теперь вот этой из залома пряного посола – за папу, теперь той, что любимая в сметанке да с укропчиком замариновала – за любимую…

Первое чувство насыщения, пытающееся остановить блинное безумие, легко снимается стопкой охлаждённой водочки, которая не пьянит, а только обозначает границы непрекращающихся приступов пароксизма…

Сёмгу малосольную можно заворачивать в блин, как в одиночестве, так и чуть-чуть припорошив икоркой. Экспериментируем. Сегодня можно.

Рыбы осетровых пород для блинов несколько тяжеловаты, но ради такого дня и разнообразия пробуем. Какого копчения предпочитаете: холодного или горячего? А хрен его знает. Оба давай! Хорошо!..

Последний блин намазывается лениво и жуётся медленней остальных. В желудок он попадает не сразу. Он останавливается немного ниже кадыка, покрывая собой груду своих предшественников, и дальше опускается медленно, не торопясь, постепенно освобождая место с трудом проникающему в лёгкие воздуху. Наконец он оказывается где-то в районе солнечного сплетения. Уф-ф-ф… уже можно дышать.

Поддерживать беседу теперь совсем не обязательно. Вокруг только такие же, как у вас, бессмысленные счастливые глаза и лоснящиеся губы, не расположенные к разговору.

Догорают дрова в камине, бросая на оконные стёкла отблески масленичных костров. Долетающие с улицы звуки гармошки уже не возбуждают своим ритмом, а приглашают ко сну. Опускаются отяжелённые грехом чревоугодия веки, и вы засыпаете, переполненные ощущением счастья…

Вот и закончилась зима…, но круг ещё не завешён. Другие времена года приносят другие сны, и здесь они неуместны, поэтому пролистаем их без сожаления: весна…, лето…, осень…

Снова календарь спешит возвратить нас в сказку. Или не сказку? А может просто в нашу жизнь? Или мы так не живём? Не мне решать. Вам. Для себя я давно уже всё решил.

Итак. Продолжаем… 

01 декабря

На высокой, высокой горке или маленькой такой горе, что, собственно, согласно теории относительности, одно и то же, а скорее на эдаком большущем холме жил да был петушок-золотой гребешок. Ох, и давно-то жил. Такое впечатление, что он всегда был. Ну, вот, сколько помнят люди, кому с ним пообщаться довелось, все в один голос говорят: «Был». Отцы про него рассказывали, и деды, и ещё дальше – прадеды. Всегда был. Да что я всё «был», да «был»? Собственно, он и сейчас живёт. Да и что ему сделается, когда он, если можно так сказать, вообще вечный? Не бывает, скажете? А вот и бывает. Тому и своя история есть. Вот послушайте. Сперва только про жильё его расскажу.

Холм, на котором петух тот живёт, лесистый, деревами обросший. Зелёный такой холмище. Чаща непролазная. В такой, может, нечисть какая и живёт, а человеку ни за что не вселиться. Столько вырубать надо, что себе дороже, вот и не живёт человек. Ни одного нету. Герой наш ещё и на самой верхотуре поселился. Хоть одиноко ему, зато обзор. Всю страну видать, вот какой обзор. Нет, если что, он и вниз спуститься может. Ему это запросто, он с крыльями. Вот до него не доберёшься – это да, а он – куда хочешь, запросто.

Теперь можно и историю – зачем ему, паразиту, собственно, такое место одинокое, но с обзором понадобилось.

В незапамятные времена, когда точно уж и не помнит никто, жил наш петушок в обычной деревне. Кур топтал, червяков копал, целый день по двору бродил, да мужика на работу будил. Жил – не тужил. Маячило, конечно, в перспективе в суп попасть, но это когда ещё? Пока же службу свою исправно нёс, но и не перерабатывал. Положено ему было своих десяток курочек обслужить, он и обслуживал. На соседских и не заглядывался, сколько не просили. В общем, встанет с солнышком, отпоёт своё, жён побыстрей обиходит, да и греется на солнцепёке или на заборе сидит, наблюдает, что вокруг делается.

Всё, долг выполнен, а дальше хоть трава не расти. Гордый был. Солидности добирал такой пунктуальностью что ли? Не знаю. Гребешок свой красный гордо носил…, а гребешок-то в те поры ещё красный был. На глаза лез, сердитости добавлял, а ему и в радость. Серьёзная птица.

Мужику он тоже нравился. А что? И поднимет вовремя, и яйца от кур в изобилии, а на заборе сядет, так далеко видать – хорошо мужик живёт, в достатке. Экую птицу держит. Не всякий себе позволит. А тут – вот он, на заборе сидит. Добрая птица. Упитанная. Хорошо мужик живёт.

Так бы и жили они во взаимном довольствии, как бы не пришло к мужику испытание. И случилось-то оно в день воскресный к радости располагающий, а вот, поди ж ты.

Как уже сказано, воскресенье началось, то есть день выходной. Для отдыха, да забав предназначенный. Мужик с утра баньку истопил, да и попарился вволю, а, попарившись, бражки испил. После баньки-то она, родимая, ох, как хороша. Так сама и пьётся. Жар-то из груди изгоняет, жажду тушит, да хмельком мысли радует. Мысли-то озорные начинаются. То про девок, то, как на работу не ходить, а только в воскресеньях пребывать, да ту же бражку попивать. Приятные мысли. Лучше нету, в общем.

Залёг мужчина во дворе под яблонькой мысли свои счастливые думать, фантазировать, а под фантазии и вздремнул слегка, во сне приятности досмотреть решил.

Тут-то случай его и подстерёг. То ли уголёк какой в баньке не туда отскочил, то ли судьба такая, а только загорелось сооружение. И скоро так. Чуть-чуть дымком потянуло, а уж и полыхает. Ветерок, озорник такой, сразу пламенем и на сарайку, и на хату дохнул, а, повременивши, мало ему видать, и забор подпалил.

Что же петушок-то наш? Ведь на заборе сидеть должен. Чего ж не кукарекает? Об этом и история.

Дымок-то он сразу заприметил. Поначалу думал: «Авось, пронесёт». Ан, нет, разгорается. Разгорелось, вроде бы, тревогу бить пора, но не тут-то было. Тут как раз в нём мысли куриные и разыгрались: «А чего, собственно, я петь должен, когда с утра уже отпел своё? День белый на дворе». Его особенно и винить за такие мысли нельзя. Мать ведь у него кто была? Курица. Генетика, в общем. Да, пока раздумывал, так разгорелось, что и под ним жарко стало. Дотянул, стало быть.

Как припекло, так и вразумился – надо хоть хозяина спасать, раз имущества не уберёг.

Припекло-то, добавлю, сильно, до невозможности припекло: и перья занялись, и грудка прожарилась, и гребешок позолотился. Но тут уж повёл он себя геройски. Под яблоньку слетел, да мужика прямо в часть теменную с разлёту и клюнул. Так долбанул, что у того все фантазии враз из головы разбежались, сам он на аршин подпрыгнул, а, подпрыгнув, огляделся: «Мать честная, всё добро по ветру пошло». Огляделся, да и перекрестился, а, перекрестившись, схватил петуха, да и на улицу рванул. Едва выскочил, как крыша на избе провалилась, и весь двор горящим угольём обсыпало. Еле поспел, в общем.

Горе мужику горькое. Остался без пристанища. Отстраиваться – забот на сезон, целый год голодать, бедствовать придётся. Одного петушка только и спас из пламени, да и тот не жилец. Эк, как сладко жаренным-то пахнет, хоть сейчас на блюдо. Да, не ко времени. Соседи сбегаются. Знамо дело, водой заливать будут, чтоб на них не перекинулось. Отложил он петушка под кустик, а сам к соседям – помощь оказывать. И так бока намнут за происшествие, не миновать, так что, суетиться надо. Может, не сильно и обломится.

Петушок-то – дурак, дурак, а смекнул, что служба его окончилась. Пошевелиться попробовал – тяжко вроде. Вот тут-то, то ли в награду за геройство его, то ли в наказание за дурость, и послал ему Господь излечение. Воспрянул он, как птица Феникс. Силы в себе почувствовал, да, дай Бог, ноги от пожарища. С перепугу на самый высокий холм с чащобой непролазной и забрался. Там, понятное дело, и поселился.

Вот и тянет с тех пор лямку, как вечный жид. Сидит на самой высоте, да по сторонам оглядывается. Смотрит, где беда какая, а, углядев, сообщать не спешит, ждёт до последнего момента. Уже, как всё доопределится так, что назад не повернуть, тут он и геройствовать начинает. Летит с холма своего и гордо так бедолагу потерпевшего в маковку тюкает: «Чего, – мол, – раззява, не углядел? Спасайся давай, да мне спасибо». А тот уж и крестится: «Господи, спаси и помилуй. Чегой-то я действительно-то?» – и, как повелось, всем миром с бедой бороться.

Петушок-золотой гребешок радуется: «Вот я какой. Без меня б вообще трагедия б случилась, без героя-то златогребнеевого», и опять на пост – новую беду присматривать.

Мужики-то про него знают, только любят почему-то не очень. Прямо сказать, так совсем не любят. Вот, «жареным петухом» прозвали.

Петушок про то прозвище обидное знает и очень от этого мучается.  Понять не может, за что его такого геройского не любят, уважения не оказывают.

Действительно, не понятно. Чего к петуху привязались? Он-то тут причём?

Генетика…

02 декабря                        Лето 1980 года

Перед тем, как погоны лейтенантские нам повесить, нас четыре года в институте чему-то там военному, чему уже и не помню, обучали, а затем на месяц в поля отправили, где настоящая учёба, ну, та, которая запомнилась, и началась.

Жили мы в палатках по десять человек. Спали на деревянных сколоченных нарах. Ели неплохо – по солдатскому пайку (а это много, когда не крадут), но лично я за месяц восемь килограмм потерял. Да и все так-то, хотя и консервы, из дома припасённые, были. Гоняли нас прилично. Стрельбы из «Калашникова» и «Макарова» до тех пор, пока все нормативы не сдашь, кроссы по полной выкладке.

Особенно мне понравилось упражнение, когда танком обкатывают. Ложишься ты, значит, на дорогу, а на тебя танк едет. В руках у тебя «Калашников», без рожка, на всякий случай, чтоб не пальнул сдуру, патронов-то завались, и две гранаты деревянные. Лежишь, зубами о язык «ды-ды-ды» делаешь – стрельбу изображаешь. За пятнадцать метров ты должен в танк гранату запулить. Причём, командир полка лично предупредил: «Кто гранатой танку фару расшибёт – десять суток ареста, как с куста». Вот и думай – то ли зачёт сдавать с первого раза, то ли сидеть десять суток, потому, как эта фара сама напрашивается. Решив первую дилемму, вжимаешься в пыльную землю, жара-то сорок и дорога уже раскатана, пропускаешь танк над собой, читая молитвы, которых раньше никогда не знал, и в «хвоста» ему вторую гранату забрасываешь. Чистить автомат и амуницию после этого упражнения приходится сутки, поэтому сдать старались всё-таки с первого раза. Да и ощущения, когда танк над тобой проезжает, честно скажу, не из приятных.

Отдыхать, правда, тоже успевали. К примеру, день рождения Димки Добровинского грянул. Отметить надо? Всенепременно! Как такой повод упустить? Зарядили мы водителя институтского водки на отделение привезти. Потом по очереди подходили к кабине и полные фляжки водочкой заправляли.

Надо сказать, что начальство любило неожиданные построения устраивать, чтобы чистоту подворотничков, наличие воды во флягах, глянец на сапогах и так далее проверять. Так же и в этот раз случилось. Как мы тряслись, чтобы из фляжек не нюхнули. Но, наоборот, отделение устную благодарность комбата заработало именно за полные фляжки.

Служили мы под Тамбовом, а там вокруг города одиннадцать лагерей с уголовниками. Выстраивает нас как-то командир полка и объявляет, что из лагеря сбежал заключённый, который убил охранников. У него с собой «Калашников» и два «Макарова». Этот нелюдь успел ещё и по дороге пострелять и убил милиционера. Короче, суть в том, что патроны у него кончаются, а сам он местный и про наш «партизанский» лагерь точно знает. Патронов у нас, как говорится, завались, и хранятся они в сарайчике, стоящем в лесу. В общем, запросто убивец может к нам пожаловать, а потому… не-а, не угадали. Какое там оружие караульным? – Пока его не поймают, удваиваются караулы.

В караулы, как вы уже догадались, нас ставили без оружия, с одним штык-ножом. Не доверяли, в общем. Выпало мне с Димой Добровинским именно в первую ночь после оповещения о разбойнике, как раз, оружейку охранять. Видать такое его еврейское и моё цыганское счастье.

Теперь представьте себе: ночь, сарай в лесу полный оружия и патронов, и мы с Добровином – у одного штык-нож, у другого подобранная по руке дубина. Охраняем. Ждём нападения. Представляете, какие мысли в голове носились? То ли «ноги делать» в случае чего, то ли помогать разбойнику замок ломать. В то, что мы с этим вооружённым убивцем справиться сможем, как-то не верилось. С окончанием дежурства, закончились и наши мучения. На следующий день, на утреннем построении объявили, что душегуба именно этой ночью подстрелили в соседнем лесочке. В общем, страху натерпеться только нам двоим и пришлось.

Под конец сборов человек двадцать каким-то образом подхватили дизентерию, но обучение наше решили довести до конца. Для профилактики притащили в столовую мешок чеснока и велели есть его в свободное от других издевательств над нами время. В больничку не хотел никто, поэтому объедались чесноком, кто как мог. Единственным исключением в нашем отделении был Миша Лысюк, который сразу заявил, что чеснок на дух не переносит. Вольному воля, никто не настаивал. Когда после отбоя мы закрылись в палатке, он выдержал ровно пятнадцать минут. Сами представьте картинку: девять человек, объевшихся чеснока. Представили? Не скажу за топор, но сапог в палатке точно можно было вешать. В этом амбре он завис бы, плюя на всякую гравитацию. Миша был десятым. Как я уже сказал, ровно через пятнадцать минут раздался вопль:

- Сволочи! Дайте чесноку! У кого есть? Не издевайтесь, гады!

Заначка была у каждого, но ещё минут пять мы его всё-таки помучили. Солдатский юмор, так сказать.

Много можно бы было написать про те сборы. И как засыпали на теоретических занятиях, поэтому каждые пять минут после разрешения сесть раздавалась команда: «Встать!», и занятия продолжались стоя; и как на кроссе на двадцать километров по полной выкладке сзади ехал институтский грузовик, и окончательно вырубившихся складывали в него, как брёвна; и многое другое. Но, наверно, хватит и вышесказанного, чтобы понять, что лейтенантские погоны нам не совсем даром достались.

Последующие два года действительной службы уже отполировали эти погоны до конца…

03 декабря

Сегодня ровно в два часа ночи моим идеалом женщины стали жгучие брюнетки с чёрно-карими глазами. Ровно в два. Это продолжалось минут сорок пять.

В два сорок пять я вернулся к своим старым убеждениям, что лучше не крашенных блондинок с глазами небесных тонов в мире не существует.

Симпатичные рыженькие до сих пор остаются чем-то недостигнуто-манящим…

04 декабря

Как приятен полёт сна. Не знаю, как вы, а лично я попадаю в другие миры так же просто, как вы переходите из одной комнаты в другую. Вроде бы, и люди в них похожи на дневных, и события…, но ощущения меняются. Нужно только быть чуть-чуть внимательнее. Слова немного не те. Мысли проще и чище.

Вы когда-нибудь наблюдали за игрой трёхлетнего ребёнка? Смысл и логика его действий нам не понятна, но они есть. Он увлечён. Он знает цель своей игры и даже способы достижения этой цели.

Так же во сне. Если бы была возможность записать его…, ну, как кинофильм, к примеру, то посторонний зритель и не понял бы, что к чему. Больше того, наяву вы и сами не поняли бы, о чём речь, но во сне…

Жизнь сна наполнена действием, и логика событий сомнений не вызывает. Следовательно, это жизнь и есть. Жизнь по другим правилам, с иными традициями, со своей целью.

Может быть, это те самые параллельные миры, о которых пока пишут только фантасты. Множественность измерений. Почему мы уверенны, что мир устроен только так, как мы его воспринимаем? Если мы не видим ультрафиолет, это не значит, что его не существует, и если мы ещё не изобрели приборов для обнаружения пока невидимых наших соседей по планете, это вовсе не означает, что их и в помине нет. Я уже не говорю о Господе с его всевозможностями.

В параллельных мирах живут и дышат, влюбляются и умирают наши двойники. Их жизнь, идущую по своим законам, мы иногда и можем подглядеть во сне. Они, наверняка, также иногда заглядывают в нашу жизнь, переживая происходящее с нами. Может быть, эта та самая школа обмена опытом, дозволенная нам, а быть может, Господь в эти моменты нас сравнивает и делает для себя только Ему ведомые выводы?

Не знаю, но мне там интересно. Я путешествую по своим снам так же просто, ну, как вы, к примеру, переходите из одной комнаты в другую. Хотите идти со мной дальше? Пошли…

05 декабря                                     Любовь

Кто не знал меня молодым на сцене, тот меня не знал вообще. Так уж получилось. То ли папино наследство (ну, об этом я писал), то ли действительно какие-то задатки были, но играл я во всём, что ставили школьные театры.

Конкурсы чтецов всегда проходили с предрешённым результатом. Борьба шла за второе и третье место – первые были мои. Чудный волжский бас (помните, как у Бендера?), врождённое чувство ритма, великолепная (в те годы) память, папина школа и победа на огромном отборочном конкурсе за право вести всесоюзный слёт к пятидесятилетию пионерской организации, показанный по телевизору, – что ещё нужно человеку, чтобы стать любимцем публики? Особенно дамской, и не обязательно близкой по возрасту. Высокий в своём поколении рост и средне смазливые внешние данные заканчивали картину. В общем, девицы вниманием меня баловали, и я, конечно, этим пользовался, как спортсмен-любитель. Только странное дело: неделя-другая и приедались они мне одна за другой. Пока однажды…

Я, как всегда, банален, но действительно: однажды раздаётся звонок:

- Доброе утро, – и с ходу, – Не хотели бы Вы подработать?

Нет, ну, нормальное кино? Кто же не хочет подработать в шестнадцать лет, когда денег хронически ни на что не хватает. Да ещё предложение исходит от такого приятного девичьего голоска.

- Да, сударыня, я уже весь Ваш.

- Тогда сегодня к десяти жду Вас у себя.

- Какая прелесть. Но, понимаете ли, к девяти мне в школу, а я не привык прогуливать.

- А мы Вам справку для школы дадим, – пошла какая-то непонятка. Во-первых, «мы», во-вторых, это чего же они в справке напишут?

- Девушка, а вы вообще-то туда звоните?

- Ну, Ваш голос трудно спутать.

- Тогда сначала и подробнее.

- Дело в том, что моя знакомая, а точнее знакомая моей мамы, главный редактор Красногорского радио. Она  была на Вашем последнем спектакле и хочет предложить Вам работу диктора. Она ждёт нас к одиннадцати.

Уффф! Слава тебе…, а то я уже подумал…

- Диктуйте адрес. Собираюсь.

Адрес приводить не буду. Забегая вперед, скажу, что уже почти тридцать лет им пользуюсь. Одеваю свой концертно-школьно-единственный костюм и вперёд. Купить цветы в голову не приходит, тем более что я по делу.

Дверь открывает что-то воздушное:

- Чаю выпьете?

- Да я собственно…, конечно, выпью.

- Тогда руки моют у нас вот тут.

- А зачем…, полотенчик тоже тут?

- Да, вот, рядом с раковиной.

 «Ни фига себе, – думаю, – Какой чай? Тут надо сразу к делу. До «этой радио» десять минут ходу, а у нас ещё минут сорок есть». Сам быстренько мочу ладошки и тщательно тру о предложенное полотенце.

- Сахар положить?

- Да, ложек пять, шесть, – ещё больше мне понравилось, что не было: «Сколько, сколько»?.., а просто насыпалось шесть ложек. Шутка старая, но и я не бог весть какой остряк, – Можно не мешать, я сладкого не люблю. Вы меня, собственно, тоже на концерте каком видели?

- Мы с Вами уже второй год в параллельных классах учимся. Вас я ещё знаю с той истории, когда неких троих отличников-хулиганов из восьмой школы отчисляли. Тогда  моя мама – она в РОНО работает – голосовала за то, чтобы вас в нашу школу перевели и по разным классам рассадили.

- Значит, спасибо маме, что я не в ПТУ.

- Да нет, просто потенциальными медалистами у нас не любят разбрасываться.

- Да я вообще-то ни на медалиста, ни на хулигана особенно не претендую.

- За что же двойки по поведению два года подряд?

- Откуда такая осведомлённость? Мама служебные тайны разглашает?

- Хотите поссориться?

- В голову не брал. Даже наоборот. Предлагаю помириться и перейти на «ты».

- Идёт…

На дворе было третье ноября одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Пробы прошли удачно, но не о том история.

Целовались мы уже на второй день. До сих пор я утверждаю, что это она меня соблазнила. Она, конечно, рассказывает всё с точностью до наоборот. Не поймите неправильно «соблазнила». Целоваться мы начали на второй день и точка. Кстати, хочу заметить молодому поколению, что при знакомстве мы, действительно, разговаривали на «Вы». В наше время так было принято.

Проходили недели и месяцы и, удивительное дело, она мне не надоедала, как предыдущие «товарищи».

Где-то через полгода нашего знакомства в школе проходил очередной городской конкурс чтецов. Состязались на Пушкине. Когда подошла моя очередь, я направился к комиссии и попросил кроме заявленного «Пророка» прочесть ещё одно стихотворение. То ли наглость моя понравилась, то ли им просто по барабану было, но мне разрешили.

Глядя на мою Ляльку (она и до сих пор для меня Лялька), сидевшую в последнем ряду, я начал: «На холмах Грузии лежит ночная мгла…». На сцену не смотрел никто. Весь зал сидел обернувшись. Это было признание в любви на публике. Выдержала она достойно. Хлопали не мне, а, само собой, ей. «Пророка» я мог уже не читать, но он был заявлен, и я отработал его, как заказывали.

В спектаклях мне прочно навесили амплуа «первого любовника», поэтому, как говорится, отбоя не было. Лялька цвела в те годы незабудкой и, естественно, не была обделена вниманием противоположного пола. Но лёгкие флирты, которые мы позволяли друг другу, не могли прервать наших отношений. До женитьбы мы даже и не ссорились. Я разве не сказал? Мы поженились.

В августе одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года по комсомольской путёвке отправили меня на месяц работать в Чехословакию. Про поездку написано отдельно. Но, вернувшись, я узнаю от будущей тёщи, что Лялька, обидевшись на только одну присланную мною открытку (у неё, оказывается, было твёрдое убеждение, что я завалю её письмами, как минимум, по два в день), тоже уехала отдыхать. И адрес оставила точный – международный лагерь «Юность», где-то под Минском.

Что мне оставалось делать? Наверно то, что я и сделал. Достав сорок рублей, больше не получилось, я поехал в Минск. Через справочное бюро нашёл адрес. Добирался на попутках. Лагерь был международным, поэтому неплохо охранялся, и все ходили с пропусками, но я прошёл. Лялька оказалась председателем одного из отрядов. Когда я вошёл в мужской номер, где она сидела с подругой, то ожидал всего, кроме того истошного крика: «Кит приехал!!!» и тигриного прыжка через всю комнату мне на шею. Мы целовались и не могли оторваться друг от друга минут десять. За это время был сформирован стол с армянским коньяком, каспийской икрой, узбекскими дынями и всеми деликатесами народов СССР. Просто перед моим эффектным появлением Лялька с нашей общей подружкой Эллочкой Гарбер, как выяснилось, рассказывали обо мне.

При всей закрытости лагеря я прожил в нём все восемь оставшихся от её срока дней, питаясь, купаясь и отдыхая, как и все. Чтобы отработать занятые сорок рублей, мне нужно было съездить в Киев (ещё одна отдельная история). Посадив любимую на поезд до Москвы, я отправился в Киев, прожил там три дня и вернулся домой.

Всё путешествие мне обошлось в сорок рублей! Эй, молодые! Прикиньте, сколько советский рублик стоил? Доставалось их нам, правда, в обрез, только на самое необходимое, зато гордиться самим рублём можно было по-честному. Какой такой доллар? Это тот, что шестидесяти трём копейкам равен? Видали мы…, правда, если честно, то в те годы доллара мы не видали, что, впрочем, служило поводом гордиться родным рублём ещё больше.

Вернувшись из Киева, я понял, что больше без своей Ляльки не смогу, поэтому решил сдаваться. Мы подали заявление в ЗАГС. День регистрации попал на третье ноября одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Три года, день в день – испытательный срок более чем достаточный.

Для последней проверки, моя ненаглядная на всякий случай забыла захватить в ЗАГС паспорт, но эта мелочь уже не смогла послужить препятствием.

Свадьбу описывать нечего – это заслуга родителей. Скажу только, что они сняли «Лунный зал» на сто человек в только открывшейся гостинице «Космос». Группа французов пела для нас «Марсельезу», немцы пили по стакану водки за право сфотографироваться с невестой, а свидетель (Дима Самойлов – до сих пор мой большой друг) танцевал «Цыганочку» на столе у финнов. Нас признали лучшей парой гостиницы и вручили медали.

Мы вместе уже почти тридцать лет. Уже позади серебряная свадьба Вы будете смеяться, но люблю я её ещё больше, чем в начале. Не только за нашу дочь, за наших внуков, за наших будущих внуков и правнуков. Я люблю её саму. Если Господь сохранит меня до тридцатилетия нашего знакомства, то я хочу ей предложить обвенчаться.

Как вы думаете, согласится?..

*****

Новая, более поздняя редакция этой истории позволяет мне самому ответить на заданный вопрос. Третьего ноября две тысячи шестого года, ровно через тридцать лет со дня нашего знакомства, мы обвенчались.

06  декабря

Рядом с собраниями сочинений Достоевского и Булгакова у меня стоят «Швейк», «Три мушкетёра» и «Двенадцать стульев». Конечно, полки заполняются и дальше чем-то любимым. Это понятно – у каждого возраста свои интересы, но как мне хотелось бы поселиться там – в той самой первой десятке раздумий, героики, юмора.

Вы не мечтали начать всё с начала? Ну, не с момента рождения, а с какой-то определённой точки.

Например, лет с десяти уже иметь сегодняшний сексуальный опыт. Сколько бы воплотилось в жизнь упущенных возможностей? Или в семь упорно заняться языками и музыкой, отбросив лишнее. Сколько интересного открыли бы эти параллельные миры к сегодняшнему возрасту? И читать. Читать нужное и интересное, а не то, что задают в школе. И не ходить на пионерские собрания. И чёрт бы с ней макулатурой и с ним – металлоломом.

О вреде курения знать не понаслышке, а по испытанной где-то в грядущем отдышке. Влюбляться чаще и глубже – они же все такие юные. И расставаться, не обижая, как ты научился много позже. Бить хама первым, не ожидая, что он, может быть, отстанет. Он никогда не отстаёт, он бьёт. А для этого заниматься спортом, лучше чем-то боевым, ну, хотя бы не шахматами. И снова влюбляться, чтобы хотеть защитить.

Наконец влюбиться так, чтобы она стала единственной. Пусть ещё потягивает в разные стороны, но возвращаешься к ней. И уже Бог с ним – с языком и с ней – с музыкой. Она интересней, чем они. А макулатура с металлоломом уже собраны и собрания позади. А любимая рядом и впереди. И зачем куда-то уходить, когда она зовёт к обеду?

Где ты там, хам ползучий, которому за неё морду набить надо? Я тебя уже не боюсь. И вообще, если…

- Иду, иду, любимая, докурю только…

07  декабря

-  Какой же ты смешной,  – смеялась лилия над камышом, – Посмотри на себя. Ты же похож на палку для регулировщика. А как ты мусоришь, когда имеешь наглость осенью линять? А шуршишь под ветром, как пальцем о стекло. Ну, противно же. Посмотри на нас. Мы же украшение пруда. Кто не придёт к воде – все только о нас и говорят, какие мы нежные и красивые.

В это время послышался плеск вёсел и звонкий девичий голос произнёс:

- Папа, нарежь камышинок.

- Почему не лилий?

- Да, ну их. Они через полчаса в кисель превратятся, а камыш, если правильно хранить, годами стоять может. Он верный.

Со стороны камыша послышался еле слышный шёпот. Он прощался с красавицей соседкой.

08  декабря

Я не люблю подглядывать в чужие окна. Нет, честно, совсем неинтересно, чем там занимаются наедине с собой посторонние мне люди. Может быть, поэтому и не умею заглядывать в чужие души. Просто боюсь узнать что-то, специально от меня скрываемое. Узнать и разочароваться. Отсюда много ошибок, недопонимания, обид. Особенно женских обид.

Женщины. Эти прекрасные непредсказуемые создания, с непостижимой для мужика логикой. Как желают они, чтобы любимый познал их душу, оценил её красоту, разгадал все тайные желания и фантазии, кокетливо скрываемые в самых потаённых уголках. И никаких подсказок. Сам догадайся.

- Доброе утро, любимая.

- Никакая я тебе не любимая. Я уже окончательно это поняла.

- Господи, что случилось?

- А ты сам не знаешь? Я так вчера хотела сходить с тобой в кино, а ты…

- Но позволь, мы сто лет не ходили в кино. Всё в театр больше…

- А вот вчера мне с самого утра хотелось именно в кино, на последний ряд.

- Ну, ты бы сказала что ли…

- А сам, сам догадаться не можешь? Это же так просто – женщина хочет в кино. Ничего сложного, а тебе всё сказать надо. Ты меня не любишь.

- Да, люблю я…

- Не любишь и никогда не любил. И не понимал…

Ну, и так далее. Количество экспериментов может быть не ограничено, результат останется постоянным – я не умею любить.

Но это неправда. Я роздал столько любви, что начинаю чувствовать себя уже несколько опустошённым. Я подарил любви больше, чем получил взамен. Я бездарно разбазаривал её, сорил ею, бросал под красивые ноги, получая в ответ мелкие осколки от моего же чувства.

Мне уже не измениться, а, значит, и не суметь доказать искренности моей любви никому.

Моя любовь слепа, потому что я не умею заглядывать в чужие души. Наверное, это происходит оттого, что я не люблю подглядывать в чужие окна. Не нравится мне это…

09 декабря                           Июль 1977 года

В институте нашем была замечательная такая традиция – каждый год на практику по обмену посылать в Германию и Чехословакию по пятнадцать человек. Мне повезло попасть именно в Чехословакию. То есть не то, что в Чехословакию повезло, а то, что вообще повезло попасть.

Надо сказать, что к отбору я подошёл, если можно так выразиться, ярым общественником. Скучно, но перечислю. В комитете комсомола я был куратором Венгерского землячества, вице-президентом интерклуба, состоял в областном оперотряде, преподавал математику десятиклассникам на подготовительных курсах при институте, работал вечерним лаборантом на кафедре вычислительной технике, халтурил на киностудии Горького рабочим площадки. Как я успевал при этом учиться на дневном отделении, знаю только я.

Таких активистов нас было сорок пять претендентов, из которых, пройдя пять комиссий, осталось пятнадцать человек. Комиссии перечислять не буду, скажу только, что последним нас проверял райком партии Ленинградского района города Москвы.

Все препятствия позади, и заветный заграничный паспорт, первый в моей жизни, у меня в руках.

Когда в Чопе мы переехали границу, шок был таким… нет, описать это невозможно. Это может понять только тот, кто в советские годы побывал за границей нашей необъятной Родины.

Переехав нейтральную полосу, мы сразу попали в другой мир. Эти ровные квадраты аккуратно обработанных полей, эти цветочки на каждом окне, эти урны в виде смешных фигурок на каждом шагу.

Работали мы в городе Сазава, что в сорока километрах от Праги, на стекольном заводе. Рабочая неделя была четырёхдневная – два дня по восемь часов, два – по двенадцать. График очерёдности дневных и ночных смен был для нас совершенно непонятен. О работе рассказывать скучно, скажу только, что выпускали мы стеклянную посуду – детские бутылочки, кружечки, кастрюли из огнеупорного стекла и тому подобное. Работали на совесть. Параллельно трудились три интернациональные бригады из разных стран. Мы заняли первое место и при расставании получили кучу подарков из изделий завода, которые очень пригодились. Особенно соски, когда дочка родилась, но сейчас не об этом.

На самом предприятии в первую очередь нас поразил буфет, в котором продавалась куча продуктов, причём всего за тридцать процентов стоимости от государственной. Остальное доплачивал профсоюз. В буфете было десятка полтора сортов сухой колбасы. Но эту фразу оценят только те, кому довелось жить при советской власти. В наших магазинах стояли очереди за варёной колбасой, а сухую доставали по большому блату на большой праздник. Какую именно? – Сухую!

На заводе же продавалось отличное бочковое пиво. Да, прямо на заводе. Его, естественно, можно было пить. Вы представляете, как мы отрывались?

В свободное от работы время нас таскали по экскурсиям и угощали различными сортами всё того же пива. Я бы мог описать историческую Прагу, но это не туристический справочник, поэтому просто вспомню несколько забавных, на мой взгляд, случаев.

В первый же вечер, встречавшие нашу группу, чешские студенты пригласили нас в ближайшую кантину – пивную по-нашему, и мы устроили соревнование, кто больше выпьет. К стыду приходится признаться, что мы позорно проиграли. Воспитанные на советском «Жигулёвском», от настоящего чешского пива мы лезли под стол после седьмой-восьмой кружки. Чехи над нами только смеялись, но вы же знаете русский характер? Мы не могли не ответить.

На следующий день мы пригласили ту же компанию к себе в общагу. Была наварена картошка с привезённой из дома тушёнкой и выставлена русская водка, доставленная контрабандой из совка в немереном количестве. Как вы понимаете, молодому русскому парню выпить бутылку водки под плотную и жирную закуску – это только разогреться. Чехи же падали лицом в салат грамм с трёхсот-трёхсот пятидесяти. Честь наша была восстановлена. Арбитрами были малопьющие девчонки и с той, и с другой стороны, так что наша победа была зафиксирована официально.

После Праги нас повезли на несколько дней в Братиславу. Надо сказать, что в те времена в Праге свободно можно было накупить тировых пистолетов, ну, тех самых, пневматических, которых сейчас в любом охотничьем магазине навалом. В семидесятые годы в России о них можно было только мечтать. Как вы понимаете, мы все купили, минимум, по паре этого стреляющего счастья, а уж, по сколько банок патронов (в каждой пятьсот штук), и не сосчитаешь. К чему я всё это?

В Братиславе нас (восемь ребят) поселили в одной комнате с двухъярусными кроватями. Напротив кроватей стоял огромный трёхстворчатый шкаф. И вот, семь оболтусов, прикрепив к шкафу подставки из-под пива, заряжая сразу по два пистолета, устроили себе соревнования по стрельбе.

Почему семь оболтусов, спросите Вы? Да потому, что восьмой – Володя Пархоменко – решил заняться домашним хозяйством и, извините за интим, стирал свои носки. Он был молодец, но сделал одну огромную ошибку. Развесить сушиться постиранные носки он решил в шкафу на перекладине для вешалок. Конечно же, пока он вешал, мы смотрели в окно и друг на друга, мирно беседуя, но когда он отошёл, соблазн стал невыносим. Прозвучал залп сразу с четырнадцати стволов. От жадности упустить мишень стреляли с двух рук. Носки разлетелись по шкафу, как испуганные чайки от двенадцатичасового выстрела пушки на Петропавловке. Хохот стоял гомерический. Просили развесить ещё раз.

Заключительным городом нашей поездки был Брно. Здесь вспоминается последний день, когда уже были проедены все деньги, а пива хотелось. Для начала мы сыграли в «крокодильчика» на центральном фонтане.

 Вы не знаете, что такое «крокодильчик»? Это очень просто. Один человек берёт второго за ноги, а тот, передвигаясь в воде на руках, собирает со дна мелочь, набросанную «на счастье» и «чтобы вернуться» доверчивыми туристами. Так как мы смогли организовать сразу четырёх «крокодильчиков», то под восторженные вопли местной публики, довольно здорово обобрав фонтан, успели смыться до прихода полиции.

Дальше наш путь пролегал мимо импровизированной сцены, устроенной довольно остроумно. Два, стоявших метрах в тридцати друг от друга высотных здания, были соединены с двух сторон стенами, высотой метров по пятнадцать. Войдя в ворота, вы попадали, как бы в концертный зал под открытым небом, с небольшой сценой и рядами для зрителей.

Прогуливаясь по центральной площади, я из чистого любопытства заглянул в эти ворота, и меня заинтересовало то, что в пустом зале на сцене стояли рояль и микрофон. Взобравшись на сцену, благо она меня никогда не пугала, я начал петь в неработающий микрофон. На втором куплете он неожиданно включился. Я заметил на балкончике напротив сцены техника, который махнул мне рукой: «Продолжай», – мол. Я и продолжил. Когда с площади начала собираться публика, я снял ботинок и положил его ближе к рампе. Подавали мало, поэтому после нескольких песен концерт был окончен. Правда, когда я уходил, кто-то даже хлопал. Это был мой первый и, наверное, единственный вокальный сольный концерт.

Вся собранная таким образом мелочь была честно потрачена на пиво перед самым отъездом.

Переехав границу, мы, вдруг, узнали, что у нас три часа времени, пока меняют колёса, а прямо на станции продаётся чешское бочковое пиво. Советские деньги у нас были, и мы рванули в пивную. Взяли сразу по две кружки, чтобы не тратить время на очередь…, но выпить смогли по одному глотку. Такое это оказалось пойло.

После Чехословакии я вообще месяца три не мог прикасаться к нашим «Жигулям». Потом, конечно, жизнь взяла своё, и я помаленьку снова привык жить в том, в чём родился.   

10  декабря

Всю ночь хотелось быть против. Не против чего-то конкретного, а просто против! Вот так, с восклицательным знаком и даже большими буквами: ПРОТИВ!

К чему бы это? Вроде политических программ на ночь не смотрел, ни с кем не спорил, дорогу перешёл именно по переходу…

Главное, никакой конкретики – ПРОТИВ! и всё…

Чувство так захватило, что утром, вместо привычного зелёного чая, выпил вредный для моего организма крепкий кофе…

Самое неприятное, что до сих пор хочется куда-нибудь на митинг.

Жена не отказывала… и не навязывала. Дети зажигалку подарили. Внукам сказку рассказал. По телеку КВН, Женька из Америки звонил, а Жуховицкий по имейлу из Израиля за еврейское счастье весело написал…

…..

Ну, что, психологи, психиатры и психотерапевты, где ваша хвалёная причинно-следственная связь, а? Всё вчера замечательно было, всё. Никаких отклонений. Радости одни с удовольствиями. Праздник души. Да, когда ещё такой замечательный денёк выдавался, и выдастся ли ещё когда-нибудь, а в результате что? Ночные кошмары непонятного происхождения. Ну, разъясните, почему такое явление в голове происходит? Где корни? Может, вас такое положение вещей и устраивает. Может, и устраивает, флаг вам в руки, а меня нет.

А я ПРОТИВ!..

11 декабря

Всё, больше в баню я не ходок. Мало того, что три дня отходишь после неё, так ещё и задницу приварил. Ну, задницу-то понятно. Попробуй после литры не ошпариться. Полок – он же горячий, а ежели его для чистоты, да для духу банного кипяточком обдать, да сразу и присесть – чистоту ту проверить, вот они и ощущения, как у карася на сковородке…

Карася-то живьём кидать лучше. Так пошелушил и на раскалённую сразу…

Тут же и шелушить не надо. Садишься так мягенько… и бегом пятый угол искать, где шайка с холодной водой греется. Присядешь в неё, как говорится, чтобы яйца не в крутую, а хотя бы всмятку, а сам орёшь благим матом, как тот котяра по весне. Тот, правда, по другой причине горлопанит – он девок своих созывает. Тебе ж и не до девок вовсе, а даже совсем и на оборот.

Всё по причине алкоголя. После бани пить надо. После. Мы ж всё сразу норовим. Да в количествах душой отмерянных, то есть пока на горячий полок не потянет или там ещё на подвиги какие. Не умеешь пить, так и в баню не ходи. Я лично теперь так и считаю. Неприятности от этого одни, и только.

Стоя печатать удобно, думаете? Потому и коротко так…

12  декабря

Уйду в домовые с банных-то, ой, уйду. Надоело! Мы с ними всё одно родня прямая. Примут, небось.

К лесовикам, конечно, не пойду, не хочется. На ветру сопливлюсь, да и отвык уж от непогод лесных. Со зверьём разговаривать почти разучился. Если совсем честно, бабы Яги побаиваться начал. Совсем ополоумела старая, никого не слушает, все авторитеты растеряла. Сама себе авторитет.

Да, к ней и не ходит, почитай, никто. Так, если кикимора какая – радикулит подлечить. Да и те побаиваются. Обплюёт бабка всю, обвоняет нехорошим, карасей заберёт принесённых, да и пинками прогонит. Говорит, когда пинками, оно лучше в лечении. Врёт, поди, а не поспоришь. Некому. В авторитете бабка.

В домовые подамся. А что, за домом али квартерой какой приглядывать нынче одно удовольствие. Ну, подскребёшь пыль-то под диван, ежели хозяйка нерадивая, да паучков себе разводи. Для счастья они, стало быть. Много не надо, так, двух, трёх. Потайные уголочки им покажешь, где паутинку вешать, да вся и забота. На открытом месте нельзя. Народец глупый пошёл, счастья своего не понимает. Он на открытом-то месте сразу паучка на веник, или, как у них там теперь? – швабру, намотать норовит. Необразованность и дикость одна, да и только.

В банных не могу больше – с души воротит.

Раньше ведь оно как? Растопит хозяин баньку-то, кипяточком по полочкам пробежится – чисто, как тебе в раю. Венички берёзовые заранее запарит – дух стоит, лесовики специально понюхать сбегаются. Потом, как распариваться станет, кваском на каменку поддаёт. Пар хмельной, а голова светлеет. Чтобы выпивать, пока не допаришься – ни-ни, только квасу. И никаких тебе безобразиев! Похлещет мужик мужика веником для массажу, да бодрости банной и всех делов. Дядьки отпарились, тётки за ними идут, никак не вместе. Бывало, конечно, муж с женой и вместе друг дружке бока веничками охаживают, но опять же без интимностей, так только – для чистоты телесной.

А теперь? Теперь им и баня-то только для пьянок, да для девок нужна. Иные прямо на полке срамом-то занимаются, а мне наблюдай. Я всё ж за порядком приставлен, чтоб не угорел кто невзначай, али не обпился. Работы теперь – во-о-о. Тьфу. Устаю я, да морально-то больше. Легко, думаете, целыми днями на девок глядеть, да на разных всё? Я ж какой-никакой, а мужчина, а тут только гляделки. Хоть каждый день после этого к своим, к лесовичкам бегай. Между нами-то, к лесовичкам-то оно лучше, чем к домовичкам – они приветливее. Хоть и посучковатей будут, но отказывают редко. Так, если роман у какой, а в целом и общем всегда согласные. Да и их понять можно. Тоскливо в лесу-то.

Между нами, и раньше повод в лес бегать бывал, но раз в год только – это, когда девки на жениха гадали. Кому, мол, в энтим годе замуж идти? Кто им эти гадалки и когда придумал, не знаю – врать не буду, но затейник…, видать из наших, был, из банных. В общем, снимали они порты и по очереди задом в печь лезли. Кого, мол, я потрогаю, той и женихаться пора. Глупая затея, конечно, но мне в развлечение. Вот попки и всё там прочее поразглядываешь себе, пока не распалишься, а там, глядишь и приголубишь ягодку, какая поспелее – ущипнёшь за интим. Ох, и визгу бывало. Обсмеёшься. Девки врассыпную, а я уж и к лесу – к тому, что ближе.

Моих-то лесовичек и искать не надо. Так только поаукаешь на опушке, какая ближе – уж и отзывается сразу. А что? Она и сама день тот гадальный знает. Сядешь с ней за дубок, да про девок рассказывать начнёшь. Она смеётся, заливается, а ты под шумок свои делишки и справишь.

Чегой-то я всё о срамном-то? Точно, в домовые пора. Раньше на такие россказни и за ковшик с брагой нипочём не согласился бы. Всё, ухожу. За банькой теперь сами присматривайте. Вот попомните моё слово – или обопьётся кто, или угорит. Я же вам уже и не виноват. Завели порядки, а я расхлёбывай?..

13 декабря                    Август, сентябрь 1985

Отслужил я уже полтора года – «дедушка», в общем. Тут комбату, чтобы хотя бы на пару месяцев избавиться от «лучшего» командира роты кольнуло послать меня в Солнечногорск на курсы повышения квалификации. То ли совесть замучила, что «старшего» мне никак не присвоит, то ли действительно решил от меня отдохнуть, не ведаю, но послал.

Курсы я начал, как положено. Сразу на вокзале словил меня патруль по причине длины волос, отправил в парикмахерскую и в Алёшкинские казармы, где человек десять таких же, как я, обормотов, два часа маршировали под барабан. Помаршировав, мы попили пивка и отправились каждый по своему направлению. К месту прибытия я, скажем так, задержался, но честно доложил, где был, за что и получил замечание.

Сформировали из нас два взвода человек по тридцать. Один – замполиты, другой – всё остальное: командиры взводов, замкомроты, командиры рот, начмеды, начпроды и прочий младший офицерский состав. Естественно, замполиты сформировали первый взвод, а мы второй.

Распределились по должностям. Я оказался командиром первого отделения второго взвода, как «дед», наверное. Командирами взводов придали нам двух кадровых старлеев. У замполитов мальчонка совсем молодой оказался, а наш «карьерист». За сорок ему было, это точно, что к трём маленьким звёздочкам никак не шло, поэтому прозвище карьерист привязалось к нему сразу и навсегда. Ротным кадрового капитана, ну, того, что меня замечанием осчастливил, назначили.

Распорядок дня обыкновенный: подъём в шесть утра, зарядка, завтрак и до пяти, с перерывом на обед, вперемежку теоретические и строевые занятия.

Надо сказать, что средний возраст нашего состава двухгодичников был от двадцати трёх до двадцати восьми лет. Возраст преподавателей вписывался в те же рамки, ну, может, за исключением ротного и карьериста. Посему при всей нашей порядочности курсы эти мы воспринимали, как дополнительный двухмесячный отпуск и косили, как могли. Особенно преуспевало в этом безобразии, как раз, первое отделение второго взвода.

Началось всё с первого дня, в который меня, уже имеющего замечание за спиной, назначили дежурным по роте. А доложу я вам, что народ собрался, хоть и молодой, но уже опытный, поэтому, кроме маминых пирожков и жениных котлеток, у каждого с собой было минимум по литру горячительного. Вечным дежурным при нас назначили того самого карьериста, остальные кадровые товарищи ровно в пять удирали в город, лишь бы нас не видеть, поэтому пришлось выбирать – или пить втихомолку, или совращать нашего соглядатая. Как дежурному, решение пришлось принимать мне.

- Василич, – убей, не помню, как его звали, да и не знал, наверно, но «Василич» к нему обращались все, и он это воспринимал, как что-то уважительное, – Василич, – начал я, – Вы прекрасно понимаете, что у нас не пионерский лагерь и не прописаться просто нельзя, а то служба не пойдёт.

- А что это такое – прописаться? – потёр нос в красных прожилках наш карьерист.

- Ну, дык, по соточке, никак не больше.

- Знаю я ваше по соточке, и время ещё двадцать минут до отбоя.

- Ну, так пока стол накроем. Котлетки, сальце там, колбаски. Пирожки мамины опять же.

- Кто ж выдержит, когда три часа уговаривают, сорванцы вы эдакие? Но только по сто!

Столы накрыли в каптёрке у старшины. Они ломились. Сто, не сто, но после трёхсот Василич отрубился окончательно, и нас потянуло на приключения.

Учебка, доложу я вам, была сержантской и посему гитары в ней не быть не могло. Мы располагались на втором этаже, а будущие сержанты, соответственно, на третьем и четвёртом. Гонцом я послал дневального Колю.

Коля – это что-то отдельное, достойное особого описания. Представьте себе хлопца, где-то метр девяносто пять при ста двадцати килограммах. Старший лейтенант, причём звёзды на погонах вышиты вручную и размером практически не уступают полковничьим. Я сам наблюдал, как время от времени незнакомые майоры с капитанами ему честь отдавали, а затем чертыхались, подойдя ближе. Коля, по причине габаритов, всегда был невозмутим и вежлив.

Гитары Николай принёс быстро. Чтобы часто не бегать, взял сразу две. Казарму мы закрыли изнутри на швабру, и прописка продолжилась. Где ещё люди познакомятся ближе, как не на совместном застолье?

Закончилось всё довольно предсказуемо где-то в третьем часу ночи. Уж не помню кто, возвращаясь из туалета, доложил:

- Дим, а там снаружи кто-то дверь трясёт.

- Мужики, три секунды, и все в койках, Коля на «тумбочку», второй дневальный снимает швабру и орёт: «Дежурный по роте на выход».

Благо все давно сидели в тапочках. В чём были, попрыгали по койкам. Когда дневальный обесшвабрил двери, за ними оказался какой-то майор, судя по повязке на руке – дежурный по части. Первый раз он потерял дар речи, когда увидел стоящего на тумбочке Колю и практически отдал ему честь, огромным усилием воли остановив взметнувшуюся к козырьку руку в самом конце полёта.

Когда на вопль дневального:

- Дежурный по роте на выход, – чётко чеканя кривой шаг, из-за угла появился я и оттарабанил:

- Товарищ майор, во время моего дежурства в роте происшествий не было. Дежурный по роте лейтенант-сержант Никитин, – он прислонился к косяку и  прошептал:

- Партизаны, чтобы через две минуты спали.

- Так спят все, товарищ майор.

- Пререкаться?

- Так сами посмотрите.

- Завтра поедете на гауптвахту.

- Во-первых, с удовольствием, а, во-вторых, всё равно никто не поверит, и карьерист, то есть Василич не подтвердит. Ну, не выгодно ему.

- Я Вас прикажу сейчас арестовать.

- Кому, товарищ майор? Здесь шестьдесят пьяных ры… лиц. Может, замнём?

- Партизаны……………………………

- Это Вы правильно сказали. Я это полтора года слышу. Только при дневальном-то зря. Он, может, таких слов отродясь не слыхал. Развратите парня. Обидится. На свой счёт примет.  

Майор развернулся и был таков. Только Коля, после полутора «белой» засомневался:

- А что это ты ему про меня сказал? Я не понял.

- Товарищ дневальный, несите вахту. Вон у тебя «Королева Марго» есть. Через два часа разбудишь смену, а он меня – без пяти шесть. Выполняй. Если опять этот майор заявится, или меня буди, или, что правильней, сам гони его в шею.

Последствий не было никаких. Наверное, и майоры понятливые у нас иногда попадаются…

14  декабря

Опять приходил кто-то нехороший и, усевшись на грудь, выдавливал воздух из лёгких. Почему-то в такие моменты пропадает способность сопротивляться. Реальность происходящего сомнений не вызывает, но вырваться из тесных объятий сна невозможно.

Считается, что это домовой за что-то наказывает, а, может, и другой какой барабашка… не знаю. Избавиться от него, по народному поверью, можно единственным способом… сами-то вспомнили каким? Ну, правильно – послать его окаянного. Причём, послать туда, куда только по-русски посылают…, как можно грубее и дальше.

Я оскорблял его со всем пылом связанного по рукам и ногам человека, последним оружием которого остались не заткнутый рот и выученный за последние сорок лет набор родной ненормативной лексики.

Отстал он минут через пять. Освобождённая воля, наконец, дала приказ дрожащим нервам открыть глаза. Судорожно сев в кровати, нервно оглядываюсь. Никого. Жена тоже, слава Богу, не проснулась…, а то бы наслушалась. Уф-ф-ф…

Если не домовой, то кто же душил? Я человек не суеверный, но факт остаётся фактом – чуть не раздавили. У вас такое бывает? Нет? И не надо. Могу только позавидовать. Может, это от какой-то пока невыясненной болячки происходит? Точно – от неё! К врачу, завтра же – пусть наукой эти ночные кошмары объясняет. Мы всё же люди современные, чтобы во всякие бабушкины сказки верить.

…Больше этой ночью он не приходил. Всё-таки обиделся…

15  декабря

В интересное время мы живём. Вот в школе учили про революцию, НЭП, военный коммунизм и так далее. Не зря, не зря умные головы говорили, что история по спирали развивается. У нас сейчас сплошные аналогии.

Революция была? Была. Почти такая же, как Октябрьская. Где-то чуть-чуть пошумели и на тебе – власть в стране новая. Где шумели-то? Ну и память у вас. Август 1991 года, ГКЧП – очень временное правительство и всё: СССР приказал долго жить, появилась «свободная» Россия.

Борис Николаевич выдал нам весь букет послереволюционных событий, причём экспериментировал по несколько раз. На одни и те же грабли наступит, поменяет премьера и опять опыты на народе ставит. Весело.

Внизу всё бурлит, народ торговать научился. А как же? Целыми днями по телевизору призывали: «Все на рынок!», – все и пошли. Покупать-то не на что, так торговать зато можно. Чем, вы спросите? Да всем, чем угодно. Покупай кучкой, продавай по штучке. Самые ушлые в долги полезли, за границу покупать поехали – уже большими кучами. Народ их «челноками» окрестил. То ли в честь американских космических кораблей, то ли, как деталь станка или прядильного, или вязального, сейчас уж не упомню.

В общем,  НЭПов этих нам надолго хватило. На ваучер народ, как на крючок, поддели, а взамен ничего не дали, и дефолтами, да пирамидами заработанную мелочь отобрали. Собственность перераспределили, дали в руках отдельных олигархов собраться, чтобы виднее было, кого потом раскулачивать. Тут Ельцин на заслуженный отдых и попросился.

Пришёл на его место молодой, да умный. С чином высоким – подполковничьим. Из той конторы, которую наши люди уже не одно поколение побаиваются. Пришёл, да и не стал революций вершить. А чего ему революции? Молод ведь, правь да правь себе, не торопясь. Если медленно свою политику проводить, так и волнений в народе меньше. Кому они нужны – волнения? Это предшественник нарывался, а новому и не надо вовсе.

Потихоньку вертикаль власти укрепил. Думу слепил с послушным большинством. Даже весельчака нашего первого оппозиционного так на место поставил, что в интервью каком он – первая оппозиция, а как до голосования дойдёт, так, что власть подскажет, за то всей фракцией и голосует. Совет федерации своими людишками заселил. На местах губернаторы или лояльны к власти, или, глядишь, уж и не губернаторы они вовсе.

Народ его полюбил и чем дальше, тем больше любит. Если об аналогиях говорить, то за дедушкой Ельциным пришёл к власти товарищ…, а запамятовал я – кто у нас за дедушкой Лениным приходил? Вот, вот. Только у того всенародная любовь со временем превратилась во всенародную любовь от испуга, а мы к чему идём? История развивается по спирали, а мы? Мы, как всегда, поживём – увидим…

Да что это это я, вдруг, о политике-то? Телевизора что ли на ночь пересмотрел? Сам не пойму. И почему шрифтом для выдуманных историй главу написал? Вроде, и не выдумывал ничего, а правду пересказал, значит, надо бы жирным курсивом набирать…

Да… четверть века жизни в совке расставили в мозгах свои предохранители. Сначала дедушкин, да папин испуги с генами перешли, а потом и своих поднабралось. Пишу ж не в стол, а для вас, дорогие мои. Для широкой, так сказать, аудитории. Вдруг, кто не надо, прочитает?..

Да, что это я? Кто надо, кто надо, конечно. И шрифт правильный!

Вы только не подумайте чего такого, это я просто сон рассказал. Приснится же такое…

16  декабря

Вам не страшно смотреть на глобус? Как мало земли по отношению к воде. А если ещё полюса отбросить? Пойди, поживи на полюсе. Я бы, к примеру, не решился. Во всей этой воде можно утонуть. Очень легко даже можно утонуть. Да, почти не прилагая усилий можно утонуть. Там ещё акулы есть, спруты всякие и вообще чёрт знает, какая мерзость плавает. Я сам читал, что мировой океан изучен на сколько-то там процентов. Они нам про проценты. Вы лучше скажите, что в этих процентах водится.

Я вот, когда маленьким был, лет шести, на спор плотину перебегал… по первому ледку. Мать на весь посёлок голосила:

- Вот только утопись, только утопись! Домой тогда можешь не возвращаться – я тебя так выпорю, век будешь помнить.

Со страха или от отчаянности какой-то, но я тогда добежал.

Весной в том же месте такого сома поймали – взрослого проглотит, не подавится. Провались я тогда, так меня этим процентам и на завтрак не хватило бы.

Так это на обычной плотине было. Реки-то крупнее будут, а как подумаешь про моря и океаны, да ещё на глобусе увидишь, сколько их… нет. Я против глобусов.

Теперь, посмотрите, какие они там горы нарисовали. Высоченные, крутобокие, с провалами и обвалами. Там же только горные козлы и барсы жить могут. Ну, эти пусть живут. Одни на других охотятся. А человеку? Человеку-то как приспособиться? Скажем, если человек не ходить, а только по горам лазить станет, во что же это он превратится?

Где в горах (к примеру, конечно) пивную поставить? Где, я вас спрашиваю? А как в неё пиво завозить? Оно ж на вес золота будет, а человеку это нужно? Отвечаю – не нужно.

Что там у нас ещё осталось? Джунгли да саванны, тундры да пустыни? Ага! Африканские львы с уссурийскими тиграми. Спасибо за соседей! И за климат – низкий поклон! ФИГУ! Фигу вам с маслом, глобусники круглоголовые, Врубели атласов, Эйфели земных осей!

Что ж нам-то вы оставили своей пачкотнёй? Полоску в червячок, да кляксу с пятачок. Не желаю!!!

Ты мне простора дай. Чтоб хоть от дома до магазина, да не об одну сволочь не замараться. Чтоб с родного балкона такая ширь проглядывалась, аж дух захватывало бы, и при этом ни одной саванны не видно, ни одного джунгля! Пусть и речка небольшая, но за ней, чтобы лес гектарами, поля не скошенные – конца не видать и эти… как их? – Луга!

А они всё: глобус, глобус. Я вообще считаю, что его вредители придумали, да масоны, чтобы нормальному человеку воздуха не хватало. Да ещё в каждую школу подбросили – над детишками нашими изгаляться. Я вот у себя дома этого издевательства над личностью никогда не потерплю, и не просите.

Вот так смотришь на какой-то шарик надутый, а о каких глубинах додуматься можно. Не всякому, конечно, дано, но не страшно, я-то допёр. Так что, если кому об чём пояснить надо – я всегда. И человеку разъяснение, и мне магарыч. Только который несговорчивый и с кулаками – сами образовывайтесь. Нам таких обучать без надобности. Вот.

17  декабря                               Институт

В институте у меня было два личных рекорда. Во-первых, в первую же сессию я сдал в один день пять зачётов, а, во-вторых, в последнюю сессию уже на пятом курсе – три экзамена. Ну, пять зачётов на первом курсе с неплохим запасом школьных знаний – дело, так скажем, трудновыполнимое, но вполне возможное, а вот три экзамена за раз на нашем факультете – это что-то из области фантастики. Дело в том, что сдавать даже два экзамена в один день категорически запрещалось, а тут три. Но ведь получилось.

Учился я уже на пятом курсе, поэтому, сдав первый экзамен на отлично, на остальные, мягко скажем, задвинул. Старый Новый год там, последняя возможность погулять на халяву перед грядущей трудовой деятельностью, да и просто понимание того, что с пятого курса уже не отчислят – всё звало оторваться, и будь, что будет. Когда же я, наконец, очнулся и понял, что худо-бедно, а сессию заканчивать нужно, то увидел, что на это мероприятие у меня остаётся всего один день.

Кое-как подготовившись за ночь к экзамену по «машинам и аппаратам пищевых производств» я ринулся на установление рекорда.

Так как с вечера какие-никакие конспекты всё-таки были прочитаны, то первый барьер был взят довольно быстро и с «хорошей» оценкой. Впереди ещё два рубежа. Что делать? Иду сдаваться за допуском на следующий экзамен в деканат.

А доложу я вам, с деканом нашим лично у меня сложились отношения весьма своеобразные. Фёдор Георгиевич Зуев – доктор наук, профессор, завкафедры, декан факультета, преподаватель… при всём этом счастье ещё человек холостой и независимый. Более всего независимый от нашей студенческой братии, а потому личность строгая, в нашем понимании, даже суровая.

Случилось так, что как раз на пятом курсе ставили мы один спектакль, где мне довелось сыграть роль некоего начальника по имени  маг Джураб, и всю роль я построил на нашем любимом Феде – уж очень колоритный товарищ. Говорят, он был более чем узнаваем. Ход был рискованным, но сработало. Федя меня зауважал. Даже здороваться со мной начал и по имени запомнил – вот как зауважал.

Я пришёл к нему после сданного экзамена с наглой физиономией и вопросом:

- Фёдор Георгиевич, а когда у нас сессия заканчивается?

- Сегодня, – ехидно отвечает.

- А сколько баллов надо на стипендию набрать?

- Не больше одной тройки, – утяжеляя челюсть, объявляет он.

- А можно я их сдам? Мне всего-то два осталось.

- Ты наглец? – уже смягчаясь, спрашивает Федя, – Я тебе сегодня уже допуск на экзамен давал.

- Да, я этот…, как Вы там сказали?.. Ну, Вы же знаете.

- Ведь не сдашь.

- А сдам – стипендию дадите?

- На общих основаниях, – начинает входить в азарт господин Зуев.

- Допуск дайте, пожалуйста.

- Бери, всё равно завалишь, – и заветная бумажка с печатью ложится на стол.

Следующим экзаменом была «техника безопасности и защита производства». Прибежав к аудитории, где происходил обмен знаний на оценки, я объяснил всё очереди и попросил спасать, чем смогут. Меня пропустили. Списав с брошенных мне шпаргалок всё, что можно, я быстро вышел отвечать.

- Уже готовы?

- Само собой, – не мог же я ему объяснить, что уже три часа, а у меня впереди ещё один экзамен.

- Вперёд, молодой человек.

Из всего, что я нёс, читая по чьей-то бумажке ответ на вопрос билета «Наружный водопровод», разбавляя информацию с чужих шпаргалок своими оригинальными комментариями, мне на всю жизнь запомнились только две цифры. Делюсь! Существуют такие наружные гидранты, которые должны устанавливаться не ближе двух метров от проезжей части и не ближе пяти метров от стены здания. Почему я это запомнил? Да, потому что в этом месте преподаватель остановил моё чтение с чужого листа и спросил:

- А, почему не ближе пяти метров от стены здания?

- Не, ну, это просто…, – меня понесло рассказывать что-то из области геометрии об оптимальном наклоне струи, – При стандартном напоре воды пятиметровый нижний катет прямоугольного треугольника, образуемого, кроме него, стеной и струёй воды…

Экзаменатор почему-то резко пришёл в хорошее настроение. Он начал буйно радоваться чему-то. Вытирая слёзы, он выбегал из аудитории и с кем-то делился моими познаниями. Понять уставшего от целого дня приёма экзаменов человека можно, но саму причину смеха я понял чуть позже, когда, утирая слёзы, он вывел мне «хор.» и отпустил.

В коридоре мне объяснили, что в пяти метрах от стены гидранты ставят, чтобы при пожаре их стеной не завалило. Смешно, наверное, но не до истерики же. Просто мне повезло, что преподаватель весёлый попался. Без особых моих заслуг заветная четвёрка была уже в коллекции.

Когда я пришёл в деканат, Фёдор Георгиевич смотрел подозрительно:

- Сдал что ли?

- Ну.

- И на третий пойдёшь?

- От Вас зависит.

- Иди, – Федя тоже поймал кураж.

Третьим была «Экономика, организация и планирование производства». Здесь я не знал уже совсем ничего. Не буду рассказывать, как я списывал, и что я отвечал. Скажу окончание. Когда экономичка  выдала резюме:

- Вы же ничего не знаете, молодой человек, – я  молча протянул зачётку:

- Третий экзамен сегодня. Голова совсем не варит. Спёкся.

- Не может быть, – она заглянула в документ, перевела глаза на меня, я грустно кивал: «Сами, – мол, – видите», и, молча, вывела последнюю столь желанную тройку.

Фёдор Георгиевич слово сдержал. Последнее полугодие стипендия у меня была.

Я вот только себя спрашиваю всё время: «Вышло бы так, не спародируй я его на сцене?». Не знаю. Скорее всего, нет. Он бы просто не заметил меня в многочисленной компании мне подобных, а, значит, и не сыграл бы в только ему дозволенную игру. И не был бы установлен рекорд факультета «по наглости и везучести в экзаменационный период». Вот она – великая сила искусства!

18  декабря

Сегодня приснилось, что я муха. И не просто муха, а муха, сидящая между двух стёкол. Вы, наверное, часто наблюдали такую картину: за окном, между двумя рамами, летает муха и никак не может выбраться. Это может продолжаться часами, а то и целыми днями. Так и я всю ночь летал, но в какую сторону не поворачивал, всё равно бился головой о стекло. Это было мучительно своей безысходностью.

Под утро я понял, что нужно просто найти то место, через которое я сюда залетел. Ведь как-то я сюда попал. Господи, как всё просто!

В жизни бывает также. Попадаешь в какую-то нелепую, безысходную ситуацию и долго ищешь выход. А нужно-то всего вспомнить тот момент, в который ты попал в эту ситуацию, и начать всё сначала. Главное вовремя спохватиться, чтобы не забыть тот самый важный момент. Тогда ты освободишься и полетишь уже другим путём.

Я, наконец, вспомнил, что залетел в пространство между рам через открытую форточку. Я даже вспомнил, что она находится сверху и справа. Счастливый я рванул в ту сторону…

Форточка уже была прикрыта чьей-то заботливой рукой. Наверное, кому-то дуло…

19  декабря                                     И снова о корнях

Семейное предание о моих прабабушке и прадедушке по маминой линии сложилось из рассказов бабушки, её старшей сестры Екатерины, да фотографий и документов, когда-то часто демонстрируемых бабушкой, но сегодня тщательно скрываемых моей тёткой Татьяной от всей родни.

Единственное семейное фото пращуров, которое мне позволили отсканировать, и сейчас стоит передо мной в моём компьютерном уголке, где я провожу большую часть своего свободного времени. На фотографии семья не в полном составе – из тринадцати детей, которых успела родить моя прабабушка, на ней всего восемь. Цыганские скулы прабабушки матери-героини, как назвали бы её в советские годы, напоминают о её отце – цыганском бароне, у которого прадед её сторговал прямо из табора. Сам прадед, поддаваясь моде купеческого сословия начала века двадцатого, сидит с чисто выбритой бородой и пышными усами, разметнувшими свои крылья строго параллельно земле. Бабушка моя, которую в жизни я привык видеть только старенькой (для малыша и сорокалетняя женщина уже старушка), на фотографии сидит второй справа, подчёркивая свою детскую взрослость жемчужинками серёжек. Уже упоминавшаяся самая старшая сестра Екатерина стоит за мамой. Единственная из детей она имеет на голове короткие волосы, уложенные в модную по тем временам причёску. Остальные дети, вне зависимости от пола и возраста, почему-то острижены наголо. Возможно это некая дань военному лихолетью – на дворе первая Мировая война, а, может быть, тиф, заглянувший в те годы в Москву, продиктовал свои правила гигиены. Этой подробности семейное предание не сохранило.

Если верить сёстрам-бабушкам, сословия прадед был купеческого. Чем торговал, уже не припомню. Из всех подробностей о его заработках осталась единственная: он имел доходные дома в Москве на улице Солянка. Семья жила зажиточно… до самого октябрьского переворота.

Когда большевички национализировали, а проще говоря, ограбили все банки, прадед в числе многих потерял все свои сбережения. В этот же день он и скончался от инфаркта. Бабушка, похоронив мужа, как положено, на третий день, сразу после поминок отравилась. Детишек разобрала родня по разным семьям, которые спешно разъезжались за рубежи Советской Республики. Моей бабушке «повезло» попасть в семью тётки вместе с самой старшей сестрой – уже упоминавшейся Екатериной, которую, по понятным причинам, много позже описываемых событий я знавал лично.

Кате было уже шестнадцать. Тот самый возраст, когда молодая девушка всенепременно должна быть влюблена. Наличие любимого человека и революционные настроения на улице, конечно же, перечеркнули парижскую романтику, за которой срочно уезжала родня, и Екатерина от них сбежала.

Оставаться одной в бурлящей стране было всё-таки страшновато, поэтому, сбежав, Катя прихватила с собой и маленькую сестрёнку. В шестнадцать лет можно наслаждаться своей любовью, но кормить и воспитывать ребёнка как-то не с руки, поэтому сестрёнка была отдана в детский дом. Слава Богу, что хотя бы под своим именем и фамилией. С этого момента началась уже советская история моей бабушки.

В советской истории бабушки, которую она любила пересказывать, часто звучало слово «первый». Именно в том детском доме, куда она попала, был организован первый пионерский отряд. Из воспитанниц детдома Айседора Дункан набрала учениц своей первой балетной школы, в которой занималась и бабушка. Кроме Айседоры Дункан в рассказе часто упоминались громкие имена Есенина и Крупской, курировавшей этот первый советский детский дом.

После этих событий с сестрой Катей бабушкина жизнь вновь пересеклась, когда та вышла замуж за главного инженера знаменитой стройки Комсомольска на Амуре и пригласила бабушку поехать с ними. После Комсомольска на Амуре они вновь вернулись в Москву, где на долгие годы остались жить уже в соседних комнатах маленького двухэтажного домика, прижавшегося к забору, окружающему Московский зоопарк – в десятке метров от Московского планетария. Но это уже больше история моей мамы, проведшей в этом домике своё детство, захватившее бомбёжки и голод Великой Отечественной. Впрочем, и я в этом домике бывал неоднократно.

Где-то в шестидесятых годах прошлого века мама с младшей сестрой Татьяной, ориентируясь на подсказки сохранившихся документов, разыскали в Химках дедушкину усадьбу. Не знаю, сохранилась ли она и сегодня, но в те годы это был детский садик. Упоминанием о прадеде на витых чугунных воротах сохранился вензель буквы «В» – Виноградов. Пусть детишки и их родители пытаются гадать, что же он обозначает. Всё равно не догадаются. Если только самый дотошный когда-нибудь не решит докопаться до истины, разыскав меня или моих внуков. Мы и расскажем, как всё было. Нам не жалко. На то она и история.

20 декабря

И так бессонница, а ещё эти который день про позеленевший памятник Дзержинскому по телеку долдонят. Вот показатель, так показатель, доложу я вам. Хоть не включай его, проклятого. Это я про телевизор. А показатель нашего времени он очень точный. Внучок мой, когда про наши дни прочитает что-нибудь, то так и не поймёт, наверное, о чём вообще спорили-то, а спор действительно показательный. Не знаю, врать не буду, куда эту железяку лет эдак через пятьдесят приспособят, но вот почему сам спор происходит, объяснить попытаюсь.

Как в девяносто первом памятник железному Феликсу своротили, так всё и началось. Сперва десять лет разоблачали: и наркоман он, и садист, и народу закопал не меряно. Ну, это понятно – под кокаином и чужая смертушка не страшна. Хотя, что ему по ночам мерещилось, никому уже, кроме Создателя, не известно. Да и сам он отошёл нехорошо. Тоже воздалось, пожалуй.

Нет, конечно, не самым главным душегубом человечек служил, похлеще кровопийцы были. Те, что идейки свои только великой кровушкой поливая, прорастить могли. А садовник-то кто? Вот он и есть – Феликс железный. Железный тоже понятно почему. Другой – не железный, пожиже, словом – глядишь, и не справился бы.

Людишек он по подобию своему подбирал. Менял часто, чтобы преданнее были. Приживались, в основном, из хамского, да часто воровского сословия. Те, в общем, кому чужая жизнь не очень-то дорога была. Как иначе? Ежели не сможешь «гидру» стрельнуть, так и самого в распыл. Тогда с этим просто было. Разбираться некогда. Посерёдке не удержишься – кто не с нами, тот против, значит. А перевоспитывать когда? Ни денёчка на это, ни лишней минуточки. Надо новую власть поднимать. Как ту пальму в пустыне: прекратил поливать – всё, засохла. Тут же не одно дерево. Эку территорию отхватили. Вот и… лили кровушку реками, а Феликс по поливу главный.

С пальмой-то тоже сравнение не случайное. Ту хренотень, что у нас развели, поначалу нужно было в каком-нибудь Люксембурге опробовать или Монако, а они сразу на целую Рассею. Она ж у нас такая здоровенная, что всю Европу покроет, да ещё ляжки свесит. И почва у нас не басурманская, чтобы немецкие гибриды на ней разом всходили. Вот навозом-то людским и сдабривали, чтобы принялось. Хорошо сдабривали, густо. Унавозят, бывало, и ждут – взойдёт, али ещё треба. Ежели треба – добавляли, не жалели.

Конечно, и своё дерьмо периодически разгребать приходилось. Постреляют, к примеру, мужичков волостями целыми или другим каким объединением, вроде части воинской или ещё как. Бабы, ясное дело, без хозяина с голодухи отходят, а детворе-то куда податься? Вот и подворовывают по городам потихоньку. Те, что постарше, уже и к более серьёзным воровским промыслам прибиваются. Девчушки уже, конечно, по своей, по бабской части, в основном. Люди-то вокруг уж очень недовольны становятся, слишком много убытков от мелкоты-то этой.

Тут Железный и объявил борьбу с беспризорщиной. Лагеря трудовые для них придумал, на вроде взрослых, но чуть-чуть повольготней. Дети всё-таки. Ему и польза вдвойне: и уголовников малолетних работать бесплатно заставил, и память ему – «лучший друг детей». Хотя демагогия не моё, а как раз пролетарское оружие, но не удержусь: всё-таки так и слышу в слове «беспризорник», что-то от «бесом поднадзорного». Ну, не буду, не буду боле (прости, Господи) – нечестный приём. Оставлю его Задорнову, а сам не пользовался никогда, да и не буду больше. И вы пропустите, да не повторяйте за мной.

Это всё как бы с одной стороны было, а с другой-то ведь какой «конторы» он основателем стал. И людей поумней, на нужных идеалах воспитанных, собирал. А люди те боготворили его, портреты на самом почётном месте в кабинете вешали. Попасть в их ряды почётно было. Власть у них, и достаток некоторый. Организация к нашим дням настолько широкой стала, да и законспирированной наполовину, что при желании  страной руководить смогла бы. Да, чего греха таить? Смогла!

Что ж теперь руками разводить – ставить памятник на место или нет? Народу-то, вроде, и не хочется, но мне так снится, что поставят. Не сразу, не сегодня, а поставят. Куда? Да, на то же место и поставят, где так долго обретался.

И опять он сурово будет взирать с постамента на знаменитый московский «Детский мир». Уж очень он при жизни детишек любил…

21 декабря                              Август 1991 года

Тот август надо было пережить. Это сейчас легко рассуждать: правильно, неправильно? У нас вопросов не возникало.

Только начали зарабатываться первые деньги, только стало возможно свободно, не проходя пять комиссий, выехать за границу, только можно было начать жить своей головой, а не головой далеко не всегда умного начальника, как: «Говорят все теле и радиостанции Советского Союза…».

Тридцать лет я слушал подобные сообщения. Только почувствовал, как хорошо без них обходиться, и тут всё с начала.

Проснувшись утром девятнадцатого и услышав телевизор, я впервые понял, что должен что-то делать. Не сидеть, а именно что-то делать. За моей спиной была семья, начинающая налаживаться жизнь, и, главное, глотнув свободы, я не мог уже отказаться от свежего воздуха. Удержись тогда ГКЧПисты у власти, я бы просто стал бороться с режимом: или ушёл в подполье, или, что вероятнее, сел.

Звоню ближайшему другу – бывшему моему старшине Генке с единственным вопросом:

- Куда ехать?

- Не знаю. Едем к метро, там разберёмся.

Так и сделали. На «Тушинской» народ бурлит. Висят призывы: «Все к Белому дому!».

- А где он? – я на самом деле тогда не знал, где он. До этого дня без надобности было.

В толпе кто-то знал. Подсказали.

Выйдя на «Баррикадной» отправляемся к конечной цели нашего пути и сразу натыкаемся на людей, которые строят баррикаду. Для чего она, лично мне даже в голову не пришло спросить. Просто помогаем. Проносится новость, что в каком-то штабе с заднего крыльца записывают в ополчение. Отправляемся туда.

Разбивают на сотни. Нас записывают в седьмую, и определяют участок обороны. Теперь мы уже строим баррикаду, зная для чего.

Подъезжают танки с направленными на нас пушками, но через короткое время танкистов заваливают едой, и орудия разворачиваются. Или они принимают для себя решение сами, или наверху о чём-то договорились. Нам не докладывают.

Закончив баррикаду, выстраиваемся за ней цепью, сцепивши под локти руки. Приказ: никого не пускать внутрь оцепления. Не пускаем.

В громкоговорители постоянно говорят всякие гадости, типа: «При газовой атаке намочите носовые платки в луже и пытайтесь дышать через них… Из Германии вылетели самолёты с прапорщиками спецназа. Около пятисот человек. Атака планируется через два часа…». Почему именно с прапорщиками?..

С другой стороны нашей баррикады из нескольких машин высаживаются какие-то курсанты с автоматами. У меня в кармане газовый баллончик.

Генка держится крепко, а вот соседа справа бьёт крупная дрожь, что героизма лично мне не добавляет. Со стороны набережной и американского посольства начали стрелять.

Радио продолжает: «По нашим сведениям общая атака начнётся в три ночи. Появились первые жертвы. Держитесь, они не должны пройти».

В это время, как мы узнаём чуть позже, где-то рядом молодые ребята ложатся под гусеницы танков, кидая в них «смесью Молотова».  Первых троих уже накрыли брезентом, а я сжимаю в кармане баллончик с газом и уговариваю Генку отойти выломать какую-нибудь дубину. Ну, и что, что против автоматов? Соображается плохо. В голове рефрен, записанный с громкоговорителя: «мы не должны их пропустить».

Не Ельцина мы защищаем, который что-то там решает за нашей спиной. Не путайте. Мы не хотим прихода тех – старых, зомбирующих великими идеями, поэтому и вышли против них, кто, с чем может: с газовым баллончиком, с кулаками, с зубами…, с так и не принесённой Генкой дубиной.

О «победе» заговорили с рассветом – часам к пяти. Наверное, генералы договорились.

Пусть сейчас говорят, что добились мы только разрухи или защитили пьяницу-президента. Пусть говорят. Кто там был, тот знает, что мы не допустили возрождения коммунистического монстра, а это намного важнее. Поверьте и запомните. Это не высокие слова, а правда: тряслись, трусили, но не допустили.

На всякие там вечера встреч мы с Генкой не ездим. Сделали своё, да и ладно. Не в памятной медальке дело, а в том, что поступили так, как сочли нужным. Может, единственный раз в жизни и сделали что-то настоящее. Слава Богу, что всё обошлось. Всё-таки напугали нас тогда здорово.  Дурость конечно с баллончиком-то, но ведь обошлось же…

Или вы считаете, что мы напрасно тогда?.. Значит, не жили вы в советской тюрьме, не жили.

А и то хорошо, что не жили. Значит, и ни к чему вам это. На свободе-то оно ох, как лучше. Не зря мы, значит, ту ночку, за свободу сцепившись, постояли. Не зря.

22  декабря

- Мешки с песком я понимаю, но зачем камни на дно сыпать, Юрик? – утирая пот, спрашиваю я, продолжая таскать булыжники и складывая их в кучу рядом с корзиной, привязанной к огромному воздушному шару. Юрик равномерно распределяет их внутри самой корзины.

- Сейчас время собирать камни, придёт время и разбрасывать, – философски замечает мой визави.

Кто он и откуда взялся, я понятия не имею, только смутно догадываюсь, что скоро мы куда-то полетим.

- Кстати, не во всех мешках песок, в некоторых и семена есть. Будем сеять.

- Что сеять-то? – устало интересуюсь.

- Какая разница? Главное, чтобы взошло. Ну, всё, хватит. Всех камней не собрать, а жаль – большое бы дело сделали. Огромная польза бы государству, да не судьба, видать. Перекур и поехали.

Из пузырящихся на коленях полосатых галифе Юрик извлекает помятую пачку «Примы» ещё советского разлива, и мы закуриваем. Давно забытый синильный запашок мягко щекочет под яблочком и ниже, аккурат до пупа. Хорошо! Проперхавшись, затаптываем чинарики и переваливаемся в плетёное чудо, пока ещё крепко привязанное к горбящимся берёзкам, окружающим наше летательное средство.

- Ну что, креститься будем или по-советски – гимн споём? – бодро вопрошает старший авиатор.

- Я слова забыл. Давай по-простому.

- Двум смертям не бывать…, перед смертью не надышишься…, умирать так с музыкой…, – частит Юрик.

- Хорош фольклором бравировать, руби концы, а то выпрыгну, – твёрдо обрываю его я.

- Хорош, так хорош, а рубить нечем. Ничего, я верёвочки на бантики завязал. Ты, главное, отвяжись.

- Я к тебе не привязывался, я вообще о тебе десять минут назад, пока засыпал, и слыхом не слыхивал.

- Залез в мою корзину, так сиди, а лучше бантики развязывай, а то нужный поток упустим.

Спорить надоедает, и я начинаю отвязывать верёвки, прикреплённые к корзине розовыми ленточками, кокетливо завязанными двойными бантами, как на косичках у первоклашек.

Сначала корзину резко перекашивает на одну сторону. Туда же сыплются и камни. Последний бантик развязывается сам, и Юрик улыбается.

- Везунчик ты. С самого начала такая удача.

- Какая удача?

- Ты что, дурной? Бантик-то сам развязался, сколько сил сэкономили. Давай камни перераспределять. – Продолжает он уже себе под нос, – И не перевернулись. Точно, счастливчик.

Дальше он мне объясняет, что шар наш наполнен гелием, но не очень герметичен, поэтому когда-нибудь точно опустится на землю.

- Если, конечно, фабула у нас такая, – туманно заканчивает он.

- А скоро он подниматься перестанет? – смотрю я вниз.

- Вон лужок наблюдаешь? Как он с овчинку покажется, так и дальше уж некуда, дальше космос, а там воздушные шары не живут – задыхаются.

- Дэк, тот л-л-лужок уже меньше овчинки. Где ты овец таких видел? Д-д-давай тормози!

- А где ты, милок, на моём транспорте тормоза углядел? Покажь! Может, их кто без меня тут присобачил? Так я ему, сыну собачьей матери, педаль для газа, куда надо, приделаю. Нет тормозов? Так-то, а то весь полёт элегантности лишить удумал. Значит, так, уже остановились. Теперь непременно помочиться нужно, и чтоб с двух бортов. Приспосабливайся.

Долго упрашивать не приходится, с перепугу я уж и сам хотел намекнуть, что не плохо бы… Фонтан «писающие мальчики» включается одновременно с обеих сторон.

- Не зря, не зря я тебя торопил, – умиляется Юрик, – Не упустили нужный поток. Смотри, как ровно идут, – корзину начинает поднимать немного выше и слегка поворачивать вокруг своей оси, соответственно, потоки, спускаясь уже по спирали, начинают пересекаться, – Ну, говорил я, говорил, что ты счастливчик? Где ещё такую красоту встретишь? Ради такого только и стоит идти в авиацию.

- Куда дальше? – закончив свои дела, наконец, проявляю я интерес к полёту.

- Строго по курсу – куда ветер дует.

Ветер дует куда-то, и мы плывём в нём, как птички, без забот и расстройств, улегшись на дно корзины и обсуждая попутные облака. Юрик вновь делится «Примой», строго наказав, что на шаре курить нельзя. Мы давимся синеватым дымком и равномерно выбрасываем камни. Мы выбрасываем их не спеша, по очереди, получая удовольствие от самого процесса. Каждый бросок Юрик лукаво сопровождает одной и той же фразой: «На кого Бог пошлёт», – но она не надоедает, как не может надоесть воздух или вода, или лес, или колыбельная матери. Мы наслаждаемся.

Когда камни заканчиваются, и нам становится даже немного грустно.

- Я же говорил, что надо все собрать. Большая бы польза обществу, – упрекает меня собрат по полёту, – С другой стороны, тогда могли бы нужный поток упустить. Ладно, давай из мешочков, помолясь, сыпать, а то на снижение пойдём.

- Из каких сыпать-то?

- А, какой ближе, из того и высыпай. Не нам решать, кому песок, а кому злаки. Без нас решальщики найдутся.

Мы начинаем сыпать. Это ещё веселей, чем разбрасывать камни. В мешках с песком попадается мусор, который, по причине облегчённого веса, долго кружит рядом с корзиной и только потом, в только ему понятном месте, резко ныряет вниз. На очередной вопрос о зёрнах: «Чего сеем-то?» – Юрик с очередной же ухмылкой отвечает: «Разумное, доброе, вечное». Вы знаете? Я ему верю.

- Мешки опустели, бросаем мешковину – уверен, что кому-то она очень нужна, – подводит черту мой философски настроенный знакомец.

Корзина с привязанным сверху шаром начинает медленно опускаться.

- Ну, вот и мой черёд настал, – впервые на лице Юрика нет улыбки.

- Какой черёд? Куда?

- Видишь ли, Дима, – впервые он назвает меня по имени, – Я провожал тебя. Сам-то я давно уже прилетел, а тебе ещё долететь нужно. Я пошёл, а ты лети и получай удовольствие. Возможно, тебе долго ещё лететь, не знаю. Давай будем считать, что долго, – продолжает он, перекинув одну ногу через борт, – Прощай и не забудь – наслаждайся, – он прыгает, и шар вновь взвивается вверх.

Вы знаете, что такое наслаждение? Я, кажется, уже знаю. Наслаждение – это когда ты Божья десница и Божье наказание в одном лице. И не знаешь, что творишь. И не хочешь этого знать. Наслаждение быть орудием в чужих руках и ни за что не отвечать. Это величайший дар Господа, данный некоторым людям. Окружающим кажется, что эти люди больны душой, но это не так. Они здоровы и, главное, счастливы. Жалеть их не нужно, им можно только завидовать. Я, например, немного завидовал Юрику…, а теперь вот и сам лечу. Лечу и, как могу, пытаюсь наслаждаться.

Хотите со мной? Тогда сначала мы будем собирать камни…

23 декабря                         Февраль 2001 года

Подземные коридоры были узки и размножались, как щупальца спрута. Каменный свод давил, но позволял идти, не сгибаясь. Шёл я без осветительных приборов, но видел. То ли просто видел в темноте, то ли всё-таки какая-то освещённость была, но источник света не был доступен ни глазам, ни пониманию. Чувство необходимости двигаться вперёд перебарывало страх. Часто очередной коридор вёл вниз, ни разу кверху. Шёл долго, может быть, целую жизнь. Не знаю. Очень долго.

Когда уже начала подступать безысходность, и я невольно стал ускорять шаг, из темноты очередного прохода выступил человек. Это был старец. Знаете, как на церковных иконах изображают святых или мучеников? Для себя я определил его, как старца. Молча взяв меня за руку, он потянул за собой.

За очередным поворотом оказалась слабоосвещённая зала. Она напоминала двух-трёх ступенчатый амфитеатр не совсем правильной формы. По окружности (кто внизу, кто на ступенях) расположилось пятнадцать-двадцать колено преклонных людей. Старец, всё также молча, подтолкнул меня вперёд. Я спустился в самый низ и встал на колени.

Только теперь я заметил лежащую прямо в центре зала огромную икону. Икону Богоматери. Я человек крещёный, но за всю жизнь, к моему стыду, в храме был десяток раз, и то больше по поводу: крестины, похороны, свадьбы или на экскурсиях в разных странах. Несмотря на малый опыт, икона поразила меня своей необычностью. Она была слишком большой. Изображение матери с младенцем было в реальных человеческих пропорциях, но вокруг… как бы объяснить? Лики обрамлял огромный многоцветный ковёр, яркий и объёмный. Во всяком случае, я увидел именно ковёр. Точнее образ Богоматери с младенцем, вытканный на огромном ковре. Ещё она была в короне. Раньше я не встречал таких изображений.

Чувствовалось, что все чего-то ждут. Я тоже ждал и даже неумело пытался молиться, понимая, что именно так сейчас и нужно себя вести.

Вдруг, образ Богоматери начал оживать. Реальность происходящего не вызывала ни малейшего сомнения. Образ зашевелился, приподнялся и взлетел. Чтобы было понятней: представьте себе прозрачное объёмное голографическое изображение. Во всяком случае, выглядело это именно так. Восторг, другого слова не подобрать, заполнил меня целиком. Я почему-то понял, что все ожидают, кого выберет святой образ для беседы.

Она подлетела к одному, другому. Слов беседы не слышал никто. Следующим она подлетела ко мне. В момент соприкосновения зажглась голубая искра, и мои руки погрузились в её сложенные вместе ладони. Приятное тепло растеклось по телу, какая-то благодать наполнила  душу. Да, да теперь я понимаю это слово «благодать». Мы начали говорить. К сожалению, я не могу передать нашей беседы, хотя говорили мы долго. Могу дать только совет, даже два: дарите только любовь, сами переносите всё с терпением. В общем, учитесь любить и терпеть.

В конце беседы я получил три дара. Ритуал вручения был очень странен, но я опишу. Три дарованных мне разрешения уже написанные на узких листочках пергамента Богоматерь намотала на мои пальцы и они растворились в них, не оставив никакого следа, но я их чувствую и теперь. Что-то в конце беседы подтолкнуло меня пообещать найти её икону и поставить свечку.

…Пробуждение было странным, как перенесение из одной реальности в другую. Сон был настолько ярок, что до сих пор меня мучают сомнения – сон ли это был? Целый день, оставаясь под впечатлением произошедшего, я ходил задумчивый, пока жена не выдержала:

- Да, что с тобой?

- Нужно сходить в храм.

- Господи, что случилось? – перепугалась она, зная моё отношение ко всему, что связано с Церковью.

- Своди меня в храм. Мне нужно, – почему-то сразу объяснить я не смог, хотелось себя проверить.

На следующий день мы отправились в ближайшую к дому церковь. Служба заканчивалась, но я искал другое. Обойдя весь храм дважды, я так и не увидел знакомого лика, который всё ещё стоял у меня перед глазами.

- Объясни всё-таки, что произошло, – снова начала настаивать жена.

Я махнул рукой, не чужая ведь, и рассказал всё, что видел прошлой ночью. Назвать произошедшее сном у меня язык не повернулся.

- Ты что думаешь, что в каждом храме все иконы есть? – улыбнулась она.

Честно говоря, я так тогда и думал, – пойдём к церковному ларьку, там намного больше ликов.

Подойдя к прилавку с разложенными маленькими изображениями святых, я сразу увидел… его – того старца, что привёл меня в зал к молящимся. Перевернул иконку обратной стороной и прочёл: «Иов Почаевский». Слово «Почаевский», клянусь, я услышал впервые.

- Это он, – дрожащими губами произнёс я.

- Тот старец? – поняла жена.

- Да. Простите, – уже к продающей иконы девушке, – А что-то можно прочесть об «Иове Почаевском»?

Она протянула тоненькую брошюрку, где на двух страницах было написано о том, что Почаевский монастырь находится в Западной Украине, недалеко от Тересполя, известен чудотворной иконой «Почаевской Божьей Матери» и мощами великомученика «Иова Почаевского». Всё, и никаких картинок.

«Своей» иконы на прилавке я не увидел. Значит, что-то не так. Выручила жена.

- Простите, а у Вас есть иконка «Почаевской Богоматери»?

- Конечно, – просто ответила девушка и достала откуда-то с полок образ.

Второй раз в этот день я почувствовал всю ирреальность происходящего. Это была она. В чём-то стилизованная, но она. Корона, поворот головы… Она.

- Простите, Вы не подскажете, где можно увидеть копию этой иконы в Москве или Подмосковье?

Продавщица не знала.

- Ладно, не суетись. Я расспрошу знакомых старушек – кто-нибудь, да знает, – успокоила жена.

Быстро выяснилось, что копия иконы «Почаевской Божьей Матери» есть в Москве в Свято-Даниловском монастыре. Осталось узнать, как туда добраться?

Был уже воскресный день. Одна из подруг жены пообещала, что завтра с утра на работе всё выяснит – кто-то из сотрудниц живёт рядом с монастырём.

В понедельник я вернулся с работы где-то в час. Жена встретила меня с округлёнными глазами.

- Что случилось? – забеспокоился уже я.

- Звонила Марина. Сказала, что Свято-Даниловский монастырь находится на Тульской, и объяснила, как пройти к нему от станции.

- Отлично, завтра и поедем.

- Не завтра, а сейчас. Дело в том, что позавчера из Почаева привезли подлинную икону, и она будет в Свято-Даниловском только до пятницы.

Тут и я сел на стул.

Приехав в монастырь, мы попали на начало службы. Полностью отстояли её. Подойдя ближе к иконе, я разгадал и последнюю загадку огромного яркого ковра, который привиделся мне там – в пещере. Золотые лучи оклада, разбрасываясь во все стороны, были густо усыпаны драгоценными камнями и собирались в конечный узор квадратного ковра, растянутого в разные стороны за дюжину лучей. Относительно иконы оклад был непропорционально велик.

После службы, отстояв очередь, я, наконец, смог поставить большую белую свечку и поцеловать икону в голубую искорку на левом плече Божьей матери, поблагодарив её за то, что она обратила на меня внимание.

*****

События, начавшие эту историю, я до сих пор считаю произошедшими не во сне, а просто в какой-то другой реальности. Но именно реальности, что доказывает реальность всего произошедшего со мной через несколько лет и происходящего сегодня, о чём мне уже пришлось однажды дописывать в новой редакции этой книги.

24 декабря

В сказках всегда побеждает добро. Особенно, если добро сражалось со злом, то побеждает добро. А, если никто не сражался, то сказки просто добрые. Или немножко грустные, но всё равно добрые… вот только Колобка съели. Но Колобок один, а сказок много, и все они добрые. Пишут те сказки люди, а люди пишут о том, о чём они мечтают, иначе, зачем вообще о чём-то писать? Мечты у людей красивые, совсем не похожие на обыденную жизнь. Но так и должно быть – это же мечты, а не просто жизнь. Поэтому люди и пишут добрые сказки.

Жизнь сама по себе не всегда похожа на сказку, даже, скорее, совсем не похожа на сказку. Это странно, ведь её тоже пишет какой-то Сказочник, о котором мы ничего не знаем, кроме того, что Он есть. Любопытно, каково Ему-то живётся, если нам Он придумывает такие сюжеты, что мы в свою очередь пишем добрые сказки? Весьма любопытно. Любопытно настолько, что мы всю жизнь стараемся это понять. И придумываем себе Его. И создаём истории Его жизни, называя их религиями, совершенно не понимая того, что это Он их и диктует, а, значит, Сам и водит рукой тех, кто пишет о Нём, посмеиваясь, конечно, но и преследуя какую-то Свою цель, о которой мы опять можем только догадываться или, точнее, строить предположения.

Отдельным агностикам или вообще атеистам Он подбрасывает такие фантазии, что они только вздрагивают и потеют по ночам от своих «гениальных» теорий, но в силу упрямства или недостатка характера, днём опять остаются атеистами или агностиками, соответственно.

Иногда, правда, очень уж иногда, ну, ради прикола что ли, кому-то Он и намекнёт немного о Себе настоящем. Вот тут-то и нужно бы распознать: вот оно! И хватай это зёрнышко правды. И пусть оживает оно, разбрасывая тонкую сеть молодых корешков в податливой теплоте сновидений, наполняясь картинами былого и предчувствиями ещё не наступившего, стремясь вырваться на свободу первым ростком вдохновения. А ты только успевай нанизывать на хрупкие веточки молодого стебелька воспоминания пройденного, вперемежку с лукаво подброшенными кем-то вредным deja vu и, если сумеешь сложить все их правильно, то тогда, быть может, и поймёшь замысел Автора, а, поняв, глядишь, и простишь. А Ему тебя и прощать-то даже не нужно. Он тебя просто любит…              

Ночь на 25-е  

Где-то празднуют Рождество Христово. Хорошо празднуют. Весело. С любовью. Вы не католик? Нет? Я тоже. Всё равно порадуемся. Бог рождается каждую секунду в каждом младенце, появившемся на свет. Если сколько-то сотен миллионов человек хотят отметить Его рождение именно сегодня – это их право. Прислушайтесь. Вот Он опять родился, и опять, и снова детский крик возвестил о Его рождении.

Я не католик, но пусть и сегодня для меня будет светлый праздник, и да возрадуется моё сердце в унисон со многими другими. И да будет так во веки веков. Аминь.

Красногорск, 2002 год.

 

 

This entry was posted in  , почиташки (из старого). Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Your email address will not be published.

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>